"Божий одуванчик" с железным характером (журналист Людмила Винникова)

А А А
 
Сегодня я увидела её в первый раз за последние шесть с половиной лет. До этого - глаза в глаза - боялась. И даже, когда она звонила мне, я вздрагивала, а спина становилась холодной и липкой.
Сегодня она уже ничего не могла сказать. А я хотела ей сказать очень много.
Но не вышло.
И когда к гробу несли богатые цветы, говорили длинно и пафосно, я видела, как она иронично улыбалась. Смеялась с фотографий, которые мелькали на мониторе и незримо, над темной толпой провожающих, висела её фирменная улыбка. Я это чувствовала. Вернее, знала.
 
 
Когда я увидела её в первый раз - маленькую, сухую, абсолютно белую и бесконечно курящую - была, мягко говоря, удивлена. До этого редакторов я видела только в кино и всегда они были женщинами средних лет в очках и с бумажками в руках.
И вот она - Людмила Николаевна Винникова - божий одуванчик с железным характером. Эй тогда было лет 67. Модные штаны-дудочки, полупрозрачная кофточка, шарфик и длинная сигарета. Она делала современные стрижки, красилась и иногда вела себя легкомысленно.
Говорила твёрдо, смотрела прямо. Но голова её и руки будто не соглашались с тем, что происходило вокруг - подрагивали. Потом мне кто-то рассказал, что она - ребёнок войны, попала под бомбёжку, и эти вздрагивания - оттуда, из прошлого, о котором она редко вспоминала.
 
.....
 
Я пришла в редакцию "с улицы", прислала ей коряво написанный текст про сайты знакомств. Но что-то в этом сочинении она увидела - пригласила в ученицы. Лепка журналиста была жесткой - каждый текст я переписывала по пять раз.
- В других редакция - поток материалов, - говорила она. - И тебе повезло, у нас ты можешь работать над текстом. И три дня, и даже пять.
Тогда я не понимала. Но сегодня, сменив уже не один коллектив, вижу, что в "АиФ на Дону" всё было, как в хрустальном замке.
Она не брала плохих людей. Скандалистов, завистников, стукачей и скряг определяла на щелчок. Могла выгнать за хамство, не терпела выскочек. А на любую конфронтацию спокойно отвечала: "Ты же видишь, он сумасшедший. О чём тут говорить?"
Маленькая белая женщина с длинной тонкой сигаретой.
Сегодня я узнала, что она была лучшим фельетонистом СССР.
 
......
 
Рассказывая об ушедших, почему-то принято впадать в благость - человек вдруг становится памятником. А она не была памятником. И если бы получила такой вот сопливый реквием, швырнула бы его в урну.
- Это не ты, - губы бы её подрагивали, а глаза смотрели бы мимо. - Если надо отдохнуть, возьми пару дней. Но принеси мне хороший материал. А не это...
Она жила на работе и была уверена, что другие должны жить так же. Декрет в её понимании не мог длится больше нескольких месяцев, отпуск больше двух недель, а жизнь должна быть наполнена событиями. Выдерживали не все.
 
........
 
Я обязана ей деталями. Не знаю, может, конечно, они мне были выданы природой. Но вводить наблюдалки в материал меня научила именно она.
- Твой жанр - это репортаж. Это особенный жанр - нужен глаз и художественный домысел...
Я сидела в клубах табачного дыма и записывала. А она смотрела куда-то вверх и набрасывала мне фабулу репортажа: "Ты пришла на рынок, там дородная тётка чистит рыбу и мечтает выйти замуж. Или мужик грибочки продает. А другой его спрашивает: "Хорошие?". А первый ему: "Для тёщи - хорошие". Это всё вокруг. Смотри, слушай, наблюдай".
За последние годы я забыла её интонации, не вспомню уже фирменных выражений, но точно знаю, что двумя словами она могла наградить. И двумя же словами - убить.
Через пять лет, устав от вечных переписей и поисков "гвоздей", я трижды приносила ей заявления об увольнении.
Она принимала их с иронической полуулыбкой и отправляла меня в короткий отпуск.
Я возвращалась.
 
......
 
Она по тексту понимала, когда я "дрожу" над текстом, а когда - нет. Если в пальцах было покалывание, я нервничала, остро реагировала на любые помехи, ходила красная и напряженная, значит, материал вынашивался так, как нужно.
Она заходила в журналистскую, медленно проходила мимо каждого стола, останавливалась и смотрела в нас. Я запомнила этот долгий, пронзительный взгляд - иногда ласковый, иногда испытывающий - и это: "Дрожишь?"
- Дрожу.
- Хорошо. Не спеши. Дрожи и плачь. Тогда получится.
Она решила посадить меня на репортажи из села, показала, как простыми словами писать о сложном и включила во мене "чуйку" - тикающую бомбу внутри, когда перед тобой появляется будущий герой.
Это всё она.
 
......
 
Было и смешное.
Время от времени она проводила ревизию в своем гардеробе и дарила нам, коллегам, друзьям, знакомым свои вещи. Она всегда была модницей с безупречным вкусом и часто покупала больше, чем ей было нужно.
Так вот однажды она вручила мне английскую полосатую кофту. Кофта была великолепна, но с одним недостатком - она была 44 размера. А у меня 48-ой.
- Отлично! - говорила Элэн (так мы её звали), - глядя на рукава, которые заканчивались за 10 см до моего запястья.
- Она же мала на меня, Людмила Николаевна, - мялась я.
- Сейчас в моде рукав в три четверти! Это сшито на тебя! Бери, и слушать ничего не хочу!
Я отпиралась десять минут. На одиннадцатой кофту взяла, отпарила утюгом рукава, они стали длиннее и "англичанку" эту я всё-таки носила. Она была, действительно, хороша.
Потом были шарфики, браслеты, вазы и бесконечные декоративные штуковины.
 
........
 
Мой декрет стал для неё неожиданностью. С выпадом сотрудников из графика она мирилась с трудом. Я нырнула в материнство. Сын спал плохо, ел часто и много, я была вымотана и о работе думала с отвращением.
А через год окончательно поняла, что не хочу возвращаться.
Узнав, что я увольняюсь, Элэн обиделась. Ни извинительные мои слова не помогли, ни гостинцы.
Мне не хватило храбрости приходить в гости и рассказывать, как я живу. Потому что сложилось-то у меня все отлично. Но сказать ей о том, что я без "АиФа" не страдаю, не могла.
Избегала встреч, обходила первую редакцию дальней дорогой. Стыдилась своего ухода как предательства.
Отпустил меня этот вирус только через шесть лет.
Я узнала, что Элэн болеет, решила всё-таки навестить её, но мне сказали, что уже бессмысленно - она меня не узнает.
 
......
 
И вот сегодня утром я шла к ней и думала, что скажу, когда буду рядом. И ничего не сказала.
Суета всё, слова, слова какие-то.
Вика мне говорит потом: "Напиши".
Пока ехала из Домжура, лирическую поэму готова была написать, а к вечеру почти все ушло куда-то.
Могу только добавить, что когда я сажусь за серьезный репортаж, до сих пор чувствую её взгляд за спиной - оценивающий и разрешительный. Думаю о деталях, делаю зарубки. И ставлю галочки.
Это всё она.
 
Она любила простые осенние цветы, соленые огурцы и вкусные сигареты.
Ей было 77 лет.
И я её никогда не забуду.
 
Светлана ЛОМАКИНА.
 
Рекомендуем: 
Нет
Было интересно? Скажите спасибо, нажав на кнопку "Поделиться" и расскажите друзьям:

Количество просмотров: 79



Вход на сайт

Случайное фото

Начать худеть

7 уроков стройности
от Людмилы Симиненко

Получите бесплатный курс на свой e-mail