Вартан Бабиян. Лакомство для правнука

А А А

Ещё один рассказ из сборника прозы донских авторов "И начнётся день..."

Рения весь день провела на ногах и совсем выбилась из сил. Она набрала код на пульте и решила присесть на минутку в ожидании, пока скомпонуется пилюля. Сиденье остановилось со скрипом, не добравшись до окна, и Рения, привычно про себя ворча, что всё разваливается, дотолкала его сама и задумалась, выглядывая наружу.

Над розовато-жёлтыми вершинами эвкалиптов, покачивающимися почти на уровне её пятнадцатого этажа, было видно, как на загородную площадку снижаются два пассажирских перевозчика. Даже здесь, за много километров от межконтинентального порта, от их еле различимого ухом предпосадочного визга неприятно, по-комариному, зазудели стекла. Казалось, эти некогда величественные машины старились вместе с ней. 
В последний раз она летала на континент около полугода назад, когда в её голове вдруг возник показавшийся ей великолепным замысел. В настойчивых поисках она нашла затерянный на густозаселённых просторах Земли маленький завод, который, вероятно, именно для таких людей, как она, всё ещё производил в небольших количествах искусственную почву. Обратную дорогу она едва перенесла, чувствуя отвратительную дурноту, особенно на отрезке баллистического спуска, и с трудом пришла в себя по пути домой, пробираясь на автоводителе по освещённому извилистому лабиринту внутриполисных трасс, холмисто плутающему от глубоко врытых подножий почти до самых вершин зданий, на свою тихую окраину.

Глядя в окно, она подумала, что, может быть, в одном из планирующих "скатов" уже летит к ней дочь со своей нежной половиной.
Почти одновременно раздались два сигнала. Рения тяжело поднялась, прилепила на десну пилюлю и, чувствуя, как тяжесть в ногах уменьшается, поспешила в зал, который уже наполнился белым свечением.
Когда она подошла, в стене проступил помигивающий и играющий цветами лик Марии.
Она не зло, по привычке, поворчала на Рению за то, что та, как дряхлая старуха, не обзаводится чем-нибудь более современным, и не демонтирует свой допотопный стереовизор, для которого уже и ремонтных мастерских на свете не существует.
"Ворчит, – подумала Рения, вглядываясь в лицо дочери. – А ведь тоже уже давно бабушка… Как век человеческий короток".
Она тяжело вздохнула и сказала:
Доченька, я надеялась, что вы уже подлетаете…
Ах, мама! – оборвала её дочь. – Ты совсем как маленький ребёнок. На этих ваших гробах летают только старики и бездельники, которым время девать некуда! Наша платформа через полчаса будет над твоим островом, и мы спустимся в капсуле прямо к тебе. За пару минут доберёмся. Всё, целую, жди!

Стена перестала помигивать и приняла свой обычный вид. Рения постояла ещё, глядя на погасший экран, потом, выйдя из задумчивости, поспешила на кухню, проверить, что делается в микроволновой духовке.
Картина, открывшаяся взгляду, повергла её в тяжелое уныние. Пирог совершенно расползся и приобрёл такой устрашающе-лиловый цвет, что от обиды на глаза Рении навернулись слёзы. Всю душу вложи, а из этих полусинтетических продуктов не приготовишь ничего такого, что радовало её, когда она маленькой девочкой следила за праздничными приготовлениями своей матери.
"Вот умру, – подумала Рения печально, – а нынешняя молодёжь ничего не умеет и знать не хочет. Так и уйдёт всё со мною в могилу. Ничего не останется…"
Как обычно в такие моменты Рения особенно ясно почувствовала: она всё-таки уже очень старый человек. Всё напоминало ей об этом, как она ни бодрилась, как ни старалась приспособиться к обновляющемуся миру: для того чтобы жить с ним в ладу, самой нужно быть молодой и обновляться вместе с ним… Пройдёт несколько лет, и будет она уже прапрабабкой. И пора, пора ей убираться восвояси – отжила старуха своё… Казалось бы и в самом деле, сколько она всего прожила-то? И детство было вот – рукой подать: потянись и достанешь. Но если вспоминать год за годом всё, что она видела и пережила, то окажется, что очень много, так много, что давно уже согнули её годы.
Даже дочка над ней подтрунивает, что отстала от жизни, что не понимает многого. А у самой уже внук подрос – куда ей этих понять? Чем дальше, тем труднее и безнадёжнее…
Со стуком откинулась крышка камеры, и машина просигналила о готовности пирога. "Ну что ж, некогда предаваться унынию, – подумала Рения. – Нужно накрывать на стол".
Она открыла старый шкаф и, аккуратно протерев тряпкой, выложила пять стерильно поблёскивающих тарелок, к каждой положила всё что нужно, достала полимерную салфетку, тяжёлые фужеры-самоналивайки, конусообразно сходящиеся вверху к изящному ароматизирующему подгубнику – когда-то гордость её, – сделанные по новейшим технологиям, бешено модные, а нынче, увы, рухлядь, как называет её вещи Мария.
Чтобы, не дай бог, не сказали, что нет "человеческой" еды, она положила на долю каждого по нескольку кубиков синтетической пищи, но, всё-таки втайне гордясь своим искусством, расположила в центре стола всё, что приготовила сама.
И, сделав это, она почувствовала радостное успокоение: как бы ни были несовершенны её творения, это настоящая коренная человеческая еда. Особенно её радовал удавшийся салат из свежей капусты и томатных корнеплодов, который и запахом и цветом и даже вкусом напоминал то, что люди ели с древних времен. Сотни тысяч лет они питались такими продуктами, пока земля не перестала родить и не пришлось создавать эту безвкусную пищу, приготовляемую из разного несъедобного сора.

Довольная своей работой, Рения прошла на кухню и отдала последние распоряжения роботу. И как раз, когда заканчивали со скрипом и стуком формироваться из материала стен и пола последние сиденья, появились первые гости.
За окном что-то протяжно пискнуло, послышался неясный шум, потом балконная дверь открылась и возникла радостная Мария. Она приветливо кивнула головой и, обернувшись, сказала наружу: 
Заходи!
И тут же обратилась к матери.
Мы боялись, что перепутаем твой балкон, но, видишь, ещё узнаём! – как обычно, не успев толком войти в комнату, заговорила она с тем трудноуловимым акцентом и теми явно торопливыми, но одновременно плавно-изящными интонациями, с какими говорили ныне почти все выступающие по СВ представители её поколения, и что каждый раз в первые минуты общения в сочетании со странным, каким-то настораживающим запахом, исходящим от неё, внушало Рении чувство невольного отчуждения, будто рядом с ней была не её родная дочь, а полузнакомый человек. Потом, по мере общения, это чувство быстро проходило.
Они обнялись, и Мария, зная, что матери всегда интересна её жизнь, начала, не останавливаясь, рассказывать:
У нас всё в порядке, мамочка: отдыхаем, учимся, работаем. Представляешь, мы всё-таки решились и слетали на этот ихний Марс. Как я и думала, ничего особенного! Дикие ущелья, красные пески, ветер, холод собачий. Мотались всё время пешком: и отдых не в отдых. Притяжение маленькое, воздуха всё время не хватает. Но впечатлений набрались. Сама понимаешь, ведь чем дальше, тем тяжелее нам было бы это всё перенести, правда? А в остальном – как всегда: работаем, отдыхаем. Не унываем. Вот Андрогин немного приболел: нашли признаки ускоренного старения. Теперь мы с ним делаем упражнения.
Они уже сидели за столом, разглядывая друг друга, и Рения отметила с печалью, что, несмотря на свою неиссякаемую энергию и бодрость, за время, пока они не виделись, дочь сдала, пожалуй, больше, чем зять.
Но я не вижу в нём никакого старения, правда, мама? – живо продолжала Мария. – Мне кажется, после Стрекозы он совсем не изменился. У него даже волосы на лице не растут, посмотри: как выпали тогда, так больше и не появлялись. Бедненький мой, бедненький! – сказала она мужу, нежно погладив его по животу. – Это сейчас у них всё просто делается, без участия родителей. А мы знаем, как даются эти дети! Помнишь, тебя уже положили в роддом, а я приехала к тебе, и ты сказал, что тебе провели гаметный тренинг, и я так испугалась, что у меня на следующий день молоко появилось? Гаметного тренинга боялась, глупая!

Рения слушала дочь, как всегда, радуясь тому, что ей выпало в жизни трудностей меньше, чем могло бы это произойти. Но всё же она смотрела на дочь и её поколение немного снисходительно. Они не знали истинных мук и истинного счастья материнства, не растили своих детей из собственной плоти, и не "ускоренным курсом", как это у них называется, а все девять месяцев, не носили их на своих руках до самого последнего, прежде чем отдать в детское учреждение. Благодаря этому они теперь способны чувствовать друг в друге пусть далёкую, но всё-таки родственную душу. А между дочерью и внучкой нет уже даже отдалённого взаимопонимания.
Как там доченька твоя поживает? Ты её видишь? – спросила Рения, выходя из задумчивости. 
Мария кивнула.
Да видела, – сказала она, махнув рукой. – Их же не поймёшь теперь, чем они живут, что делают. Они же умные, нас и за людей как следует не считают! Говорят, что мы убили своей деятельностью находившуюся на пороге пробуждения душу Земли. Они же Землю оставили нам! Бегают там по красным пескам, силятся слиться с природой, лопочут на своём птичьем языке, проводят какие-то сеансы общения со Вселенной. Каждый сам по себе. В общем, самые настоящие дикари. Вот мы ещё состаримся, и некому будет на Земле трудиться. Так и останется Земля без живой души.
В это время кто-то забился снаружи в оконное стекло. Рения, не сообразив сразу, что это за звук, вздрогнула от неожиданности.
Мария же радостно заулыбалась, поспешно поднялась с места и скользнула на балкон, громко издавая какие-то свистяще-шипящие звуки. И уже через несколько мгновений вернулась в комнату, держа за руку Стрекозу и продолжая с ней щебетать. Рения с трудом улавливала лишь общий смысл того, что они говорят.
Ну ладно, - сказала наконец Мария, – напугала бабушку – теперь объясни ей всё нормальным человеческим языком!
Стрекоза недовольно поморщилась, и, неловко, напряжённо складывая губы, произнесла:
Она сама знает! Левитация.
Она опять перепутала окно с дверью! – объяснила Мария за дочку, и они вновь защебетали неразборчиво, по-птичьи.

Рения смотрела на внучку и думала, что эта молодая худенькая женщина, несмотря на имеющееся внешнее сходство с дочерью и даже не очень явно похожая на неё саму в юности, какой она себя помнит по сохранившимся кадрам видеосъёмок, на самом деле не имеет почти ничего общего с ними обеими, и дистанция между ней и внучкой несравненно больше, чем та, которая так и осталась непреодолённой между нею, Ренией, и её очень старомодной, непонятной во многих своих жизненных проявлениях бабушкой.
"Хоть бы у них хватало совести не ходить голыми", – подумала она, с горечью чувствуя в себе раздражение и искоса поглядывая на зятя. Но тот никак не реагировал на наготу своей дочери и даже приобнял её за плечи, приветствуя.
Дочь и внучка продолжали щебетать, Рения их плохо понимала и вдруг особенно ясно почувствовала свою совершенную ненужность никому. С чувством непонятной обиды она присела на сидение с краешку стола.
Это был праздник её рождения, но даже сегодня она не нужна была никому.
И едва она это подумала, тут же тёплая волна согрела её сердце. Уже в который раз за вечер странной, приятной тревогой вспомнилось то, что несло ясную надежду на трудную, непростую, но всё же одолимость высокого и, казалось бы, непробиваемого барьера непонимания и нелюбви между ней и тем, кто был плотью от её плоти. Невообразимо много лет назад она, маленькой девочкой, запомнила полуслепой канал, через который однажды соприкоснулись их руки: её и бабушкина, – и через это соприкосновение они ощутили вдруг, как исчезло расстояние, разделявшее их, и они слились в недолгом мгновении симпатии друг к другу. В смутном полумраке своего прошлого она, оттаивая душой, почувствовала тёплое веянье от чёрных бабушкиных одеяний, ванильный запах домашнего печенья и большой бархатистый шарик в руке, легко продавливающийся под пальцами, пьянящий аромат неведомого заморского фрукта, невесть каким образом попавшего к бабушке, и тогда внезапно при передаче его из рук в руки коснувшийся её ноздрей.
Плод был сладок и сочен; его не стало так быстро, что подумалось, будто его и не было вовсе. Но осталась от него память в виде твёрдой в розовых извилинах большой косточки, которая всю жизнь находилась где-то рядом с ней и хранила в себе возможность чудесного повторения сладкого плода. За все эти годы она так и не получила такой возможности, но полгода назад Рения, уже прабабка Рения, высадила её в кадушку с почвой и освободила из плена косточки дремавшую жизнь растения. За полгода в дальней светлой комнате поднялось стройное деревце, отгорел белоснежный цветок, завязался и созрел сладкий плод…

Не замеченная увлечёнными беседой женщинами, Рения вышла в соседнюю комнату и вновь удивилась, как чуду: на деревце, выросшем благодаря её заботе и теплу, покоился большой сочный шарик, слегка опушённый, серовато-зелёный, с красным бочком, – её маленький триумф над бездушием мира, её победа, её ключ к сердцу правнука, ключ, переданный ей бабушкой и сбережённый в цельности для того, чтобы передать его дальше по цепочке поколений.
Она почувствовала смутное беспокойство и поспешила в зал, надеясь, что правнук уже подъехал или прилетел, но тревога оказалась не напрасной: его ещё не было.
Что же Модинька никак не приедет? – спросила она у дочери, тревожно выглядывая в окно.
И вправду уже пора ему, – ответила Мария, взглянув на звёзды за окном. – Вообще-то у них там дисциплина строгая. Я сама с ним виделась всего несколько раз. Вот Стрекоза говорит, что она с ним общается иногда через Космос. Чаще не хочет, видишь ли – это ей неинтересно. У них же всё не по-людски. Они же детей рождать не хотят. Они доверили это машинам. А те возьмут кусок от одной, фрагмент от другого, остальное от себя выдумают. Поди потом разберись, кто чей. Потому и нет у них никаких родственных чувств. Живут в Космосе; не знаю, что они там едят и чем дышат. Хорошо, руководитель у них пожилой: я сказала, что у прабабушки день рождения, и он вошёл в положение, обещал отправить. А им самим что – дури много в голове. Гоняют по своему Космосу, больше никаких забот у людей нету.
Услышав всё это, Рения окончательно загрустила и расстроилась, но потом стала жалобно посматривать на Стрекозу, не решаясь вслух попросить её помочь.
Стрекоза мотнула головой, недовольно скривила губы, неохотно сосредоточилась, застыла и сразу же резко открыла балконную дверь, затем прошла на кухню, пробежалась пальцами по пульту. Стол и сиденья в зале начали разъезжаться, освобождая центр комнаты.
Рении вдруг показалось, что у неё разорвалось что-то в голове. Она невольно зажмурилась, неловко всплеснув руками, но тут же услышала непонятно откуда голос и открыла глаза.
С днём рождения, прабабушка!..
Посреди зала стоял мальчик, нормального человеческого вида, только очертания его тела слегка переливались, пульсировали, быстро обретая резкость.
Здравствуй, внучок! Спасибо, родной! – несколько скованно сказала она, осторожно радуясь, что он первый из всех не забыл повода, по которому явился сюда, и не заговорил сразу о другом.
Она протянула руки, чтобы обнять его, но он вдруг сказал, не открывая рта:
Этого не надо делать.
"Почему же, Модинька?" – хотела она спросить, прилаживаясь к непривычно звучащему имени правнука, но не решилась произнести это вслух.
Я не Модинька, – ответил правнук, и Мария укоризненно посмотрела на Рению. – Бабушка вас дезинформировала.
Рения напряглась, стараясь не выдавать больше своих чувств, а правнук двинулся на кухню, методично рассматривая квартиру. Следом за ним молча, иногда легонько кивая головой, шла Стрекоза.
Когда они вышли в соседнюю комнату, дочь наклонилась к Рении и зашептала:
Мама, ну какая же ты неловкая! Они ведь не говорят по-нашему, как ты не поняла! Это я для тебя его называю Модинькой, чтобы на имя было похоже, а сами они там просто под номерами. Ну, особь мужского пола номер единица, восемь, шесть… В общем не помню точно, всего двенадцать или тринадцать цифр. Это и есть твой правнук, им по-другому и не надо…
Вот даже как?!.. – сказала Рения озадаченно, не в силах сразу осмыслить то, что услышала.
Она ощущала нарастающую головную боль и какой-то непонятный гул в голове.
Это с непривычки, – продолжала шептать дочка. – Ну, ты сама понимаешь: резонансное сотрясение нейронов. Потом потихоньку привыкнешь. У меня самой голова раскалывается.
Что же, он не может по-человечески со мной разговаривать? – обиженно сказала Рения.
Она всё больше чувствовала себя непонятливой, отсталой старухой, от которой мир ушёл давно, далеко, в свои не менее сложные, чем в их мегаполисе, лабиринты, и скрылся уже за поворотом, и то, что происходило там, она никогда уже не увидит и понять не сможет.
Ты пойми, что ему разговаривать с тобой по-нашему так же трудно, как тебе сейчас с ним по-ихнему, – прошептала дочка. – Ну, всё, молчи, они уже возвращаются.
Правнук вошёл в зал и остановился снова в его центре.
С тяжёлым напряжением в голове Рения услышала:
Вы посмотрели на меня? Я могу быть свободным?
"Он уже уходит!" – догадалась Рения и растерялась.
Подожди, – сказала она. – Как же так? Один раз свиделись, и то как-то не по-людски. Подожди, я тебе подарок приготовила!.. Не уходи, я сейчас вернусь.
Она торопливо сорвала спелый плод с дерева и, зажав его в руке, вынесла в зал.

Всё повторялось, но теперь бабушкой была она, и ей пришёл черёд передавать эстафету доброй памяти дальше по цепи поколений.
Что я с ним должен делать? – Правнук протянул руку, но не дотронулся до плода.
Превозмогая головную боль, Рения с трудом улыбнулась.
Я хочу, чтобы ты его съел, – сказала она. – Это изумительный плод. Я уверена, что он тебе понравится.
Правнук застыл, держа руку над её рукой, будто нащупывая что-то невидимое в воздухе.
Совершенно не подходит к обмену, – сказал он задумчиво и сложил ладонь лодочкой. – Здесь что-то другое. Какая-то энергия. Совершенно неизведанное. Странно…
Наконец он твёрдо подытожил:
Это невозможно съесть – оно разрушит мою метаструктуру, и я не смогу телепортироваться…
Пушистый шарик скатился с ладони Рении и упал, не достигнув ладони мальчика, стоящего напротив с протянутой рукой.
"Это семя не взойдёт уже никогда, – поняла внезапно Рения. – Там, в Космосе, где будут жить его потомки, нет ни земли, ни влаги, ни солнца. Я была последней, познавшей радость непрерывности человеческого существования. Вместе со мной это и уйдёт навсегда".
Она хотела наклониться, чтобы поднять плод, но вдруг почувствовала, что головной боли не стало, а тело обрело лёгкость, будто начало взлетать.
"Прощайте!" – подумала они, прикрывая глаза.
Перед ней уже никого не было, и она сказала в пустоту:
Прощай!.. Моя надежда, моя жизнь!..
И услышала в ответ затихающее:
Прощай, прабабушка! Я взял твоё тепло с собой…

1990

 

 

Было интересно? Скажите спасибо, нажав на кнопку "Поделиться" и расскажите друзьям:

Количество просмотров: 2304



Вход на сайт

Случайное фото

Начать худеть

7 уроков стройности
от Людмилы Симиненко

Получите бесплатный курс на свой e-mail