Вячеслав Сулакшин. Плата

А А А

 

 

 

«Много лет я веду дневник. Оставляю там мысли, чувства, память о событиях, случившихся в моей жизни. И хотя страницы ничего не скажут в ответ — не утешат, не посоветуют, не порадуются, я доверяю им все, как близкому другу. Вот и сейчас достал из-под матраца свою истрепанную тетрадку.

Уже три недели, как я снова нахожусь в «отделении грусти» центральной горбольницы. Лежат тут люди с «клубками колючей проволоки» из нервов и «неустойчивыми душами». В основном все «тихие». Если вдруг кто-то становится «громким», его сразу отвозят далеко за город, в областную психбольницу с нравами суровыми и минимальными шансами выйти оттуда. А здесь к нам относятся вполне либерально — не выпускают за ворота только тех, кого привезли по «скорой». А кто пришел подлечиться сам — могут отпустить в ближайший магазин за сигаретами и чем-нибудь вкусным. Или ненадолго встретиться поболтать с друзьями.

Но друзей у меня нет. Единственный человек, кто сейчас ко мне хорошо относится — наша медсестра Вика. Она почему-то выделяет меня среди всех больных, относится по- человечески, считает обыкновенным парнем, а не «чокнутым», как называет меня старший брат. Мы иногда общаемся, когда у нее ночное дежурство, разговариваем на разные темы. Она увлекается эзотерикой, и однажды предложила: «Давай, я высчитаю, кем ты был в прошлой жизни?». Я согласился, хотя не очень-то верю в реинкарнацию.

 

На окне моей палаты стоит решетка. Через железные квадраты можно видеть только один пейзаж — высоченный забор из темно-бурого кирпича, окружающего отделение, и старое дерево посередине больничного двора. Зимой все ветки похожи. Весной на одной стороне появляются листья, а на другой, сухой и мертвой, обращенной к нам, листьев нет... Может быть от всех нас из окон идет какая-то энергия, отчего дерево и не выдержало? На прогулке во дворе больные ведут себя по-разному. Одни спокойно сидят по лавочкам, другие не могут — ходят как заведённые туда-сюда, что-то бормочут, погруженные в свои мысли. Я никогда не подхожу к ним поговорить, потому что знаю — в лучшем случае человек уйдет от меня, в худшем — ударит. Да и не хочу заходить в мир чужой боли, мне хватает своей. Правда, она сейчас не такая, как в период обострения болезни. Боль осталась в редких тревожных снах, странных и непонятных, как фильмы безумного режиссера. В начале лечения они были чудовищные, словно погружение в черный омут. Я просыпался и начинал плакать. Приходил санитар с Викой. Она делала мне укол, и мучительные сны разлетались, как сухие осенние листья под порывом ветра. И я с облегчением погружался в ватное забытье, теряя представление о времени и пространстве. Хотя, что такое время для таких, как я? Всего лишь часы без стрелок, заведенные высшими силами до определенного момента...»

 

Из норки в степной траве выскочил суслик, встал на задние лапки, вытянулся стрункой и застыл, всматриваясь и прислушиваясь. Высокая трава не давала увидеть то, что встревожило его. Зато отдаленный подвижный шум заставил суслика испуганно юркнуть обратно и забиться глубоко - глубоко. И скоро лениво дремавшая огромная степь, обожженная летним солнцем, вздрогнула и задрожала под тяжелым топотом коней с вооруженными всадниками, бешено несущимися туда, где виднелись деревянные стены русского городка.

 

Передовые отряды непобедимого монгольского войска ведет на Русь Жаскалык, один из военачальников Великого Хана Батыя. Сильный выносливый конь молодого полководца мчится резво, отбрасывая копытами комья земли. Жаскалык щурит свои и без того узкие глаза и улыбается в предвкушении того, сколько добычи возьмет он сейчас. И когда можно было уже ясно различить фигурки людей на городских стенах, Жаскапык выхватил саблю и издал протяжный боевой клич. И сверкнув на солнце, взметнулись в ответ стальными полумесяцами кривые сабли нескольких тысяч славных потомков Чингизхана, дружно подхвативших грозный клич!

Часовые подняли тревогу. Но что могли сделать несколько сотен храбрых защитников городка против вражеской лавины, покоривших на своем длинном пути многие государства?

Городские ворота взломаны. Внутрь хлынул иноземец...

Жестокий бой длился недолго. Заполыхали дома. На часовенке долго, отчаянным набатом гудел колокол, звал на помощь, предупреждал Русь о нагрянувшей беде. Коротко взвизгнула стрела. И вмиг ослабевшая рука звонаря отпустила веревку колокола... Слезы побежденных, стоны умирающих не трогали Жаскалыка. Он с удовлетворением наблюдал, как добивают последних русских воинов, как укладывается на телеги добыча, как сгоняются в кучу связанные женщины и дети — новые рабы для Великого Хана!

Жаскалык решил объехать то, что раньше было городком, и вскоре наткнулся на вишневый сад, до которого еще не добрался огонь. Спелые крупные вишни манили попробовать. Он подъехал к дереву, и начал не спеша срывать их, наслаждаясь каждой ягодой. Хорошо быть победителем! Вдруг между деревьями он увидел старуху. Из-за ее плеча испуганно выглядывала хорошенькая круглолицая с пшеничными волосами девочка лет четырнадцати, Глаза старухи и военачальника встретились. Она побледнела, что-то сказала девочке. Та встрепенулась, и через мгновение ее синий сарафан исчез в зарослях малинника. «Какая глупая!» - сморщился в улыбке Жаскалык, соскакивая с коня. Хотя все произошло быстро, он опытным взглядом успел оценить изящество ее фигуры — «Хороша|».

На его пути встала пожилая женщина, расставив руки крестом. Она что-то говорила на незнакомом языке, будто просила. Короткий нетерпеливый взмах саблей — и путь открыт! «Была одна старушка, стало две!» - ухмыльнулся Жаскалык, вытирая мокрое лезвие пучком травы. - «Но где она там прячется?».

Стоило ему подойти к малиннику, как девочка выскочила из кустов и с отчаянным криком, оглядываясь на него, побежала по саду. «Играть со мной захотела?!». Он бросился за ней. Ветки деревьев хлестали его по лицу, по рукам, словно задерживали. Но это только усиливало нарастающую страсть. И вот уже не человек, а двуногое животное несется следом. Все ближе и ближе. Чуткие ноздри зверя улавливают манящий запах молодой самки, уши слышат ее прерывистое дыхание, глаза видят, как призывно играют под сарафаном круглые ягодицы. Кажется, еще немного, и зверь заревёт от раздирающего его существо вожделения...

Быстро бегут юные ноги. Но что может сделать ягненок, только начинающий жить, против матерого степного волка? Бросок. И вот девочка визжит, извивается под ним, пытаясь вырваться. А Жаскалык только смеется, нетерпеливо разрывает ее одежду и тяжело наваливается на свою жертву...

Когда все закончилось, Жаскалык поднялся, взял саблю, но остановился, Почему он решил оставить в живых беглянку — не мог себе объяснить. В глубине его жестокой черствой души тонкой искоркой вдруг вспыхнула жалость. Вспыхнула и погасла. И её оказалось достаточно — он вспомнил свою любимую младшую сестренку, оставшуюся на его далекой родине. Она такого же возраста, как и эта русская! Прощально взглянув на белое тело всхлипывающей девочки, Жаскалык сел на коня и дернул поводья. Жаскалык возвращался к своим, равнодушно объезжая убитых им русских людей, вповалку лежащих на его пути. И вдруг показалось, что поворачиваются мертвые головы, и навечно потухшие глаза смотрят ему вслед — «Запомнить! Запомнить! Запомнить!». Военачальник удивился, встряхнул головой.

Перестал существовать поверженный монголами городок, название которого не сохранилось ни в одной летописи. А Жаскалык повел свое войско дальше...

 

«Солнечный день. Валяюсь на кровати, посматриваю на однопалатников. Их трое. Вон, возле стенки, сидит Макс — худой длинный парень. Его бросила любимая девушка. Он очень расстроился и решил повеситься у себя дома в ванной. К счастью, веревка оборвалась. Он упал, ударился головой об батарею. Теперь вот лечится здесь. Макс приник губами к дырочкам пластмассовой розетки на стене и что-то шепчет, томно прикрыв глаза. Это он разговаривает со своим другом Жориком, который тоже лечился здесь. Я часто видел, как по ночам Макс ложился к нему в кровать, они о чем-то тихо разговаривали и расставались под утро. На прощание они договорились, что будут общаться таким вот образом, Поговорив, Макс нежно погладил розетку, словно щеку милого друга и счастливый лег на кровать. Я с участием спросил у него, как там Жорик поживает. «Все нормально, только скучает за мной!» - ответил он и глубоко вздохнул.

На другой кровати, у меня в ногах, лежит Михалыч, мужик лет за пятьдесят. Мы зовем его Весельчак. Он застыл в неподвижном напряжении, сжав кулаки, сцепив челюсти. Только быстро двигаются глаза, будто над ним на потолке прокручивается бесконечный ролик с текстом. О нем известно, что иногда ночью он брал на кухне нож, подходил к спящей жене и застывал в ожидании. Стоило ей проснуться, увидеть его и пошевелиться, как рука с ножом угрожающе поднималась над перепуганной женщиной. Впоследствии Весельчак долго объяснял врачам и нам, что он просто шутил, хотел, чтобы жена вместе с ним посмеялась — какой он забавный выдумщик! Но она почему-то не поняла его шуток. И теперь он здесь, обдумывает их...

Жорика кровать занял новенький — дед Виталя. Он сидит возле своей тумбочки, макает толстые куски жирной селедки в чашку с сахаром и с аппетитом жрет, причмокивая масляными губами. Дед Виталя попал к нам благодаря тому, что долго и много пил. И однажды, основательно «приняв на грудь», он вдруг стал лазить по полу своей квартиры на девятом этаже и собирать по углам «оранжевых червей». Заядлый рыбак!

Ну, а я? Да что я. Мне иногда кажется, что я сразу родился грустным. Со временем грусть, липкая тоска и навязчивая меланхолия закрутились и смешались, образовав коктейль душевной боли. И стала возникать черная депрессия, от которой я спасаюсь тут... Зеваю, опять хочется спать. Потом продолжу дневник».

 

 

Шумит огромной толпой главная площадь средневекового немецкого города. Все томятся ожиданием зрелища — предстоящей казни! Люди тесно окружили квадратный деревянный помост. На нем плаха - дубовый кругляш с глубокими рубцами на поверхности. К плахе прислонен топор. Частой дробью забили барабаны, и горожане торопливо расступились, давая дорогу высокому широкоплечему человеку в длинном черном плаще и красном колпаке до плеч с прорезями для глаз. «Идет! Идет!» - почтительно заговорили в передних рядах зрителей. Человек шел не спеша, с достоинством. Его глаза высокомерно поглядывали на окружающих. Палач легко взбежал на помост, отстегнул плащ, и оказался в черных штанах, красных перчатках до локтей и красных сапогах. Он скрестил руки на груди и застыл, Скоро два солдата привели на помост осужденного мужчину со связанными назад руками, поставили на колени перед плахой и приказали положить голову на нее. Он ощутил щекой сырость насквозь пропитанного кровью дерева, побледнел и задрожал. Глашатай громко прочел о его преступлениях — «Кражи, разбой, убийство». Бургомистр махнул с балкона своего дома белым платком, и палач занес над обреченным топор. Преступник зажмурился. Лезвие тяжело упало, с хрустом отсекая голову от туловища. Палач поднял ее перед собой за волосы — правосудие свершилось|

 

А потом, получив у тюремного начальства деньги за работу, палач сменил свой костюм на одежду обычного горожанина. И произошла перемена — из глаз исчезло высокомерие, уступив место покорности, даже робости. Смиренно опустились плечи. Сунув мешочек с монетами глубоко за пазуху, человек пошел по городской улице, опустив взгляд, держа руки в карманах. «Посмотри, Рябой Курт идет! Рябой Курт! - услышал он за спиной мальчишеский голос, но не обернулся, только нервно дернулась щека, и ускорился шаг. Курт...Одинокий нелюдимый человек лет тридцати. Живет на краю города в деревянном домике с маленьким окошком. Никто не приходит к нему в гости. Единственное живое существо рядом — большой рыжий лохматый кот Мартин. У Курта, как и у всех, была своя семья — мать, отец, брат и сестра. Курту было двенадцать лет, когда над деревней, где он жил, закружилась в дикой пляске смерти пролетавшая мимо черная оспа, забирая жизни людей. Забрала она и семью мальчика, но Курта не убила, только провела жаркими воспаленными ладонями по его лицу и телу, навсегда оставила следы, до того безобразные, что даже самый не брезгливый человек с досадой отвернется. Никто не знает, когда он появился в городе, как живет, чем занимается. Свою работу он любил, гордился ею, чувствуя себя в ней значительным и сильным, почти божеством, распоряжающимся чужими жизнями.

У торговки цветами Курт купил светло-кремовую розу с красной полоской по краям лепестков. Он решил подарить ее Каролине — младшей дочери мясника, у него часто покупает мясо для себя и для Мартина. Белокурая веселая девушка уже давно заняла его мысли и сердце. Но заговорить с ней ан решился только сегодня. Курт хочет пригласить ее пойти вместе с ним завтра на городскую ярмарку. Они послушают уличных музыкантов, посмотрят представление бродячего цирка — дрессированные обезьяны, собачки, загадочные волшебные фокусы «восточного мага».

На вопрос Курта мясник ответил: «Иди во двор, она там!», - и с недоумением посмотрел ему вслед.

Каролина подбрасывала горсти зерна хлопотливо снующим возле нее курам и о чем-то болтала с двумя подружками. Его появление изумило всех троих. «Чего тебе?» - неприязненно спросила Каролина. Ее тон сразу разрушил планы Курта, пропали все слова, какие заготовил. Как последнюю надежду на ее благосклонность, он протянул благоухающее нежное чудо на длинном стебле и сморщился в улыбке. «Ты самая лучшая на свете!» - хотелось сказать ему. Каролина с отвращением посмотрела на его руку, до кончиков пальцев покрытую темными оспенными пятнышками, на такие же лицо, шею, на жесткие волосы, торчащие в разные стороны. «Розу? Ты? Мне?» - удивилась она и вдруг звонко, с повизгиванием, расхохоталась, приседая, хлопая себя по круглым бедрам. Ее поддержали подруги. «Да он втюрился в тебя, этот урод! Вот умора!» - захлебываясь смехом, прокричала одна из них.

Между приступами веселья Каролина сказала: «Не нужно мне твоего цветка! Подари кому-нибудь другому! Например, вон той рябой курице!».

Униженный Курт сжал стебель так, что шипы больно врезались в ладонь, и молча ушел.

С тех пор он крепко запил. Вино разжигало и укрепляло в нем ненависть к своей внешности, к женщинам. Теперь он просто ликовал, когда ему приходилось казнить женщин - преступниц, получал от этого удовольствие. В таких случаях глаза в прорезях красного колпака торжествующе улыбались.

Но однажды работы палача ему показалось мало. И теперь по ночам он брал нож, закутывался в свой черный плащ и отправлялся бродить по пустынным улицам спящего города. Он нападал на одиноких девушек или молодых женщин, имевших несчастье попасться ему на пути, насиловал, убивал их и отрезал губы, которые могли над ним смеяться...

Потом приходил домой, сильно напивался. И в пьяном тумане, застилающим разум, ему казалось, что по стенам начинают стекать капли крови, все больше и больше, постепенно превращаясь в ручьи. И появляются головы, много голов, Они вырастают из стен, вытягивая шеи, презрительно смотрят на него и смеются на разные голоса. Громко, издевательски... С диким криком: «Вот опять они! Лезут! Лезут!, Курт бил по стенам чем попало. И однажды убил Мартина - ему почудилось, что на месте кошачьей морды, вдруг возникпо лицо злобного насмешливого карлика, ехидно показывающего язык. В ярости схватил кота, стал мять, душить. Перед смертью Мартин успел оставить на его левом плече глубокие царапины...

Все закончилось тем, что в один из таких страшных дней, Курт с воплями выскочил из дома, побежал не разбирая дороги и сорвался с обрыва в реку...

 

«Сегодня была новость. Наш палатный врач, Иван Сергеевич, сказал, что я иду на поправку, и меня скоро выпишут.

Сейчас приходила Вика, делать всем уколы. Фигура у нее классная, ноги длинные, а халатик, гм-гм, короткий... Она мне очень нравится! Как жаль, что нас разделяет черта «медсестра — больной». Если бы её было, я признался бы Вике в своих чувствах. Интересно, оттолкнула бы она меня?

Продолжаю писать через несколько дней. Накануне случилось то, что я проделывал только в своих фантазиях!

День был хмурый, дождливый. В палатах рано зажгли свет. Я лежал на кровати, не зная, чем себя занять. Дед Виталя и Весельчак стучали костяшками домино. Макс спал. Мне захотелось прогуляться по коридору. В коридоре тихо, больных нет. Полумрак едва рассеивает лампочка над столом дежурной медсестры. Я всмотрелся и обрадовался — сегодня за нами будет присматривать Вика! Она что-то записывает в общую тетрадь из толстой книги. Я знаю, что Вика хочет поступать в мединститут, выучиться, чтобы потом лечить нас, психов. Возле лампочки стоит бутылка из-под минералки с одной розой. Услышав шорох моих шагов, Вика подняла голову и улыбнулась мне. Я сел напротив нее. Она не прогнала меня, сосредоточенно продолжая писать. Над ее ушами светлыми колечками свисают завитки волос. На шее блестит золотая цепочка, утопая в треугольнике халата. Жаль, что верхняя пуговица пришита немного высоко, ничего не дает рассмотреть «там». «Леня, не смотри на меня так, а то загорюсь!» - вдруг весело сказала Вика, поднимая глаза, и с удовольствием понюхала розу — светло- кремовую с красной полоской по краям лепестков. «Ух, ты, красивая какая!» - восхитился я. «Да, мне нравятся такие! Скучаешь?», «Скучаю! На душе серо, как на улице, поговорить не с кем. Максу легче, у него розетка есть - пошептал туда, и настроение поднялось!» - грустно сказал я. «А ты со мной пошепчись! - улыбнулась она. - Кстати, вот возьми. Здесь я сделала расчеты, кем ты был в прошлой жизни. Почитаешь на досуге». Я машинально положил сложенный листок в карман. «Я слышала, тебя скоро должны выписать? Снова будешь дома, среди родных. Ты что, не рад?» - удивилась она моему помрачневшему лицу. «Не знаю, для кого-то дома может и хорошо, родственники, и все такое, но мне здесь лучше, чем там. Спокойней как-то, проще. Никто не гнобит, не попрекает куском хлеба, не дает всеми способами понять, что ты всем надоел, что ты - лишний. Родителей у меня давно нет. А старший брат не обрадуется, опять начнет орать на меня по каждому поводу. Хорошо, если только орать...». «Он обижает тебя, дерется?» - уже без улыбки спросила она. У меня возникло сильнейшее желание выговориться именно сейчас, в эту минуту, потому что потом будет поздно. Я даже покраснел от волнения - «Вика, я не хочу уходить отсюда еще и потому, что не хочу потерять возможность видеть тебя, общаться с тобой!». «Почему?» - суховато спросила она, отводя взгляд. Не хочет смущать меня или сама волнуется? «Ты мне очень нравишься, Вика, очень...» - наконец решился я сказать самое главное и с волнением уставился на нее, чувствуя, как бешено и горячо заколотилось сердце, как похолодели ладони. «Но почему именно я? Вокруг много девушек, достойных твоего внимания, - в раздумье, как бы защищаясь, ответила она, помолчала, потом вдруг улыбнулась и с лукавым вызовом посмотрела мне в глаза. - Нравлюсь?! А хочешь, проведем эту ночь вместе? Нам никто не помешает. Ты мне тоже нравишься, симпатичный мальчик!». «Да, очень хочу, Вика, любимая!» - страстно зашептал я, почти не веря своему счастью, потянулся поцеловать её, но она мягко задержала мои губы пальцами и тихо сказала: «У тебя есть часы? На, возьми мои. В час ночи, когда все уснут, приходи в дежурную комнату, буду ждать тебя».

С часами в руке я нетерпеливо и долго ерзал на кровати, скрипя пружинами пока дед Виталя не спросил сердито - «Ты чего спать не даешь?». Я испуганно притих и стал следить, как по полу медленно ползет лунное пятно. Наконец, время пришло! Мои «кореша» спят, даже похрапывают. А я, дрожа от предчувствия чего-то необычайного, что должно сейчас произойти, пошел по пустому коридору. К ней...

Вика ждала меня, не зажигая электричества. Лунный свет был такой яркий, что я видел на столе книгу с надписью «Фармакология» на обложке.

Вика прильнула ко мне — близкая, желанная... После долгого поцелуя она попросила ее раздеть. Наступило то, о чем я мечтал! Мысленно проклиная всех тех, кто придумал такие неудобные для расстегивания пуговицы и петли, трясущимися от нетерпения руками, я все-таки расстегнул халат и он упал к нашим ногам. Под ним ничего не было... Я хотел было взять Вику на руки и отнести на кушетку, но она сказала: «Подожди, посмотри!» - подошла к окну, скрестила руки над головой с распущенными волосами и застыла в позе античной богини.

Лунное сияние посеребрило ее прекрасное обнаженное тело. Она казалась мне реальной и нереальной, как видение мистических грез. Бледно-голубой свет словно проникал сквозь нее, Я почувствовал, как в груди возникла волна требовательной истомы, медленно скатываясь всё ниже и ниже, охватывая невыносимым желанием...

«Ну, как?» - кокетливо спросила Вика. «Фантастика! Ты настоящая лунная Ева!» - восхитился я. «Теперь пошли... » - она протянула руку. Я разделся и мы легли на кушетку. Я хотел сразу залезть на Вику, но она сказала - «Не сейчас, лежи спокойно, закрой глаза, я поласкаю тебя».

И что тут началось! Даже не знаю, с чем это можно сравнить! Женские ладони, губы, язык своими волшебными прикосновениями могут сделать с мужским телом настоящее чудо! Как искусный скрипач извлекает из своего инструмента божественные звуки, так женщина, прикасаясь к самым неожиданным местам, чувствуя именно их, пробуждает гамму высоких чувств, слагающихся в симфонию незабываемого наслаждения...

Затем Вика легла, я оказался сверху. И «поплыл»... Помню только движения её ладоней на своей спине, дурманящий запах духов я вдыхал, уткнув лицо в ложбинку ее грудей... И помню взрыв острейшего наслаждения в конце нашей близости...

После всего, обессиленные и вспотевшие, мы отдыхали. Невероятно! Меня, хронического неудачника, лузера, как модно сейчас называть, которого не любили и отвергали девушки, целует и отдается мне «богиня», о которой и мечтать даже страшно! Может, это происходит не со мной, может — это обман больного, измученного одиночеством воображения? Но нет. Голова Вики лежит на моей руке, я поглаживаю её тело и моя любимая шепчет - «Какие у тебя нежные, добрые руки!».

Попозже она сказала: - «Все, Леня, хватит, я устала, хочу спать, да и тебе пора идти».

Мы оделись. Она на прощание чмокнула меня в щеку, хотя я пытался поцеловать ее в губы, и слегка подтолкнула к двери - «Все, иди!».

 

 

Я - маленькая Люси, живу в Париже на Набережной Туманов. Каждый вечер, в любую погоду, я выхожу из своей однокомнатной квартирки и не спеша, в ожидании прогуливаюсь под желтыми газовыми фонарями возле своего дома, и поглядываю на прохожих. Вот по булыжной мостовой с грохотом пролетает блестящая карета с кучером в ливрее, похожим на важного надутого попугая. Мимо спешат люди. Напыщенные господа и чопорные дамы. Редко кто из таких господ посмотрит на меня, и еще реже — подойдет, заговорит. Может потому я такая худенькая, слабая и привычным стало чувство голода...

Жильцы дома обзывают меня грубым словом «проститутка». Для них, чистеньких и хороших, может и так. На самом деле я дарю мужчинам свою нежность, свою ласку, свое тепло. Как раз то, чего многим из них не хватает в жизни. Этому ремеслу меня с детства приучила мать. Запас любовной силы у меня большой! Женатый мужчина, замученный серой однообразной семейной жизнью, благодаря мне хоть ненадолго почувствует себя рыцарем — свободным, сильным, мужественным, достойным уважения. В робкого, застенчивого юношу я вдохну уверенность в себе, научу, как нужно вести себя с девушкой. Одного юношу я запомню надолго... Это произошло в прошлом году. Майский вечер был теплым, спокойным. Я прогуливалась по Набережной. Пахло речной свежестью и влажной сиренью. Клиентов не было, но я не переживала. Один богатый старик хорошо заплатил мне за свои эротические причуды, и я могла просто отдыхать в тот день, ни о чем не думать. Меня остановило легкое прикосновение к локтю. Я обернулась — рядом стояла невысокая, скромно одетая женщина. Просительно заглядывая мне в глаза, она торопливо заговорила, словно боялась, что я не дослушаю и уйду - «Извини, можно с тобой поговорить? Мне кажется, ты добрая девушка, не откажешь в моей просьбе. Не беспокойся, я заплачу тебе, вот! - она сунула мне горсть серебряных монет. - Возьми, пожалуйста. Понимаешь, у меня есть сын, Пьер, ему двадцать лет. Два года назад с ним случилось несчастье - он потерял ноги. Теперь Пьер все время сидит дома, дорогой мой мальчик! Наши комнаты находятся рядом, и однажды я услышала, как он плачет. Я пришла к нему. Он давился слезами, рассказывал то, что я и так хорошо понимаю - у него нет будущего. Ни одна девушка не согласится выйти за него замуж, не будет у него своей семьи, детей, работы, которая давала бы кусок хлеба. Ничего не будет. Пьер признался, что не может покончить с собой только потому, что любит меня, не хочет оставлять совсем одну, ведь мужа и других детей у меня нет. Он не сказал напрямик, постеснялся, но я почувствовала, что ему плохо без девушки.

Была бы у нас молоденькая служанка, проблемы бы не было. Но мы люди бедные, не можем нанять. Моей зарплаты белошвейки и крохотной пенсии за погибшего мужа хватает только на самое необходимое. И я прошу тебя, помоги ему...».

История женщины и её несчастного сына тронула меня. Я согласилась. Мы договорились, что завтра она привезет меня к нему, представив как дочку своей приятельницы.

И вот мы приехали. Женщина открыла передо мной скрипнувшую дверь, мы вошли в небольшую комнату. Я сразу увидела кровать возле окна, на ней лежал красивый рыжеволосый юноша с книгой в руках и крайне удивленно смотрел на меня. «Рыжий ангел!» - подумала я. До середины груди он был укрыт потрепанным, в заплатах, коричневым пледом. Ткань облегала его фигуру и заканчивалась на уровне колен. Дальше плед лежал ровно. Возле кровати стояла маленькая деревянная тележка с деревянными колесами. Из мебели в комнате был полупустой шкаф с несколькими книгами, да стол с очень короткими ножками, как для ребенка.

Женщина объяснила, кто я, и оставила нас вдвоем. Я очень волновалась, у меня никогда еще не было таких клиентов, Я не знала, как себя вести, как пройдет встреча. Но нужно было отрабатывать материны деньги, и я села на край кровати. «Что ты читаешь?» - спросила я Пьера. «Историю Древнего Рима, - ответил он смущенно, - Вообще, я люблю книги по древней истории!».

Постепенно мы разговорились. Пьер рассматривал меня и скоро в его глазах появился хорошо знакомый мне блеск. Тогда я спросила: «Я понравилась тебе?». Он не ответил, только покраснел. Улыбнувшись, я расстегнула верх платья, обнажив грудь, и положила на неё ладонь юноши: «Потрогай!».

Потом я разделась, легла с ним, целовала и ласкала его, все больше и больше распаляя его страсть. И никак не ожидала, что у калеки окажется столько мужской силы! Пьер долго не отпускал меня, снова и снова требуя своего, Он мял, просто ломал меня в своих объятиях, даже поцарапал в экстазе мое левое плечо.

«Как здорово, что ты пришла! - сказал он, наблюдая, как я одеваюсь, привожу себя в порядок. - Для меня гость - большая редкость, как подарок на Рождество. У меня были когда то друзья, много друзей. И все оборвалось, когда со мной случилось это... Они исчезли, как будто их и не было. Кому я нужен такой?». «А что с тобой случилось?» - осторожно спросила я. «Несколько лет назад, когда погиб отец и нужны были деньги, я устроился на работу к виноторговцу. Однажды на складе я помогал рабочим устанавливать громадную бочку с вином на подпорки. Но она почему то сорвалась и покатилась, Все разбежались. Я тоже хотел убежать, но поскользнулся и упал. Бочка проехала по моим ногам. Они стали плоскими, как жестяной сапог на вывеске над мастерской сапожника. Их отрезали...». Он замолчал, а я поцеловала его в глаза и губы.

На прощание он с надеждой спросил: «Ты еще придешь?». Мне пришлось ответить уклончиво: «Не знаю, это будет зависеть от некоторых обстоятельств».

Я приходила к Пьеру два раза в месяц. Он очень любил, чтобы после каждой нашей близости я медленно и ласково гладила его по телу. Он жмурил глаза, улыбался, поворачивался, подставляя мне то бока, то спину, то живот. «Еще немного„и он замурлыкает от удовольствия!, - с доброй усмешкой однажды подумала я.

Но когда мать Пьера заболела, потеряла работу и не могла мне больше платить, я перестала приходить к нему. Конечно, мне было очень жаль этого одинокого, забытого друзьями молодого человека. Но обслуживать его бесплатно я не могла, ведь надо на что-то жить. Вот и все...

Одни мужчины, торопливо получив свое, исчезают сразу. Другие, за какое-то время, утолив все свои тайные порочные желания, тоже уходят. Навсегда.

Мои губы отвечают на каждый поцелуй. Мое тело отзывается на каждое прикосновение рук. Но пока еще не было того мужчины, кто полюбил бы меня такой, как есть, позвал бы замуж, кому я с радостью подарила бы детей. Я - маленькая Люси, живу в Париже, на Набережной Туманов...

 

 

Утром я караулил Вику в коридоре, хотел поймать ее взгляд, улыбнуться, сказать что-нибудь хорошее. Но она, не глядя, проходила мимо. Я решил дождаться момента, когда можно будет заговорить с ней.

Удача! Она вышла на лестничную клетку — обычное место для курения. Я пошел следом, но остановился в дверях. Не заметив меня, Вика достала сотовый телефон, нервными движениями набрала номер: «Алло, Катя, привет! Давай встретимся сегодня у тебя в семь часов? Чего такой голос? - Вика внезапно расплакалась. - Мне муж изменяет, вот чего! Я сама видела, она - соплячка, младше меня! Я ему, гаду, никогда не прощу! Подлец! Растоптал, унизил все мои чувства! Теперь буду мстить ему любыми способами! Жди меня сегодня!».

Вика вытерла мокрые щеки и повернулась. Она не ожидала меня увидеть и почему-то не обрадовалась, даже наоборот, посмотрела на меня, как на чужого, словно у нас ничего не было этой ночью! Странно, Вика никогда не говорила мне, что она замужем...

«Вика!» - я шагнул к ней, протягивая руки. «Леня, не надо, люди увидят! Мне нужно идти на планерку. Возвращайся в палату, скоро обход!», - сказала она твердо и ушла первая.

Я посмотрел ей вслед, и в стремительно падающем настроении, вернулся в палату. Там шло веселье. Дед Витал и Весельчак сидели рядом с покрасневшим Максом и расспрашивали его, когда у него с Жориком будет свадьба. « вам не стыдно смеяться над ним?» - спросил я, мрачно глянув на старых шутников. Они огрызнулись, но отстали.

А я лег на кровать и отвернулся от них. Не хочу уходит из больницы, не хочу терять Вику, не могу теперь без ней. «Сегодня у неё просто плохое настроение, оно пройдет, и Вика снова позовет меня, обязательно позовет!» - утешал я себя.

Возле затылка на подушке что-то прошуршало. Я посмо рел — это Макс положил мне две карамельки. «Спасибо!» - прошептал он благодарно. Я снова отвернулся.

В голове опять возник знакомый приятный женский голос и запел французскую песню. Я с удовольствием слушаю ее красивую мелодию. Наверное, песня о безответной любви, если девушка поет так грустно. Я всегда удивляюсь, почему именно на французском, ведь я не знаю его. От этой песни мне стало еще муторней, выступили слезы...

Я полез в карман за платком и за ним выпала бумажка. Расчеты, сделанные Викой! Читаю: «У тебя тяжелая карма. Твоя болезнь - результат того, что ты взял на себя грехи своих предков. Они натворили много черных дел. Да и ты в своих прошлых жизнях не был таким уж белым и пушистым! Ты был военачальником в Золотой Орде, палачом в Средневековой Германии, женщиной легкого поведения во Франции в начале 19 века».

Меня поразили эти слова! Не знаю, верить им или нет? Даже страшно становится! А если предположить, что это действительно так и было, значит, расплачиваюсь за чужие грехи, должен искупить их? Да и свои в рай не пускают... Но ведь человек не может совсем без греха, это противоречит его сути! В своей обычной жизни он обязательно, вольно или невольно, совершит большой или маленький грех, нарушит какую-нибудь заповедь Божью. И что? Все равно платить за это самому или своим потомством? Получается, я обречен на земные страдания до конца дней своих? Имеет ли тогда моя жизнь смысл, если в ней уже все предрешено и ничего нельзя изменить? Сиди, значит, и не рыпайся! Промелькну гостем в этом мире, исправлю все зло, причиненное людям, и следующая моя ипостась примет новый облик и, возможно, будет более счастливой, удачливой. Только это буду уже не я...

Сегодня на обходе Иван Сергеевич сказал, что завтра меня выпишут, дал большой список лекарств, которые нужно пить дома, чтобы не было «рецидивов болезни». Я подумал — а если их не пить? Тогда мне снова станет хуже, и я снова попаду сюда, к Вике!».

 

 

В процедурном кабинете медсестра делает укол больному. Распахнулась дверь, и в комнату вошел врач, за ним двое молодых мужчин — один плотный постарше, другой моложе.

  • - Вот, Лариса! - сказал врач. - Привезли нашего старого знакомого! Прошло полтора месяца после выписки! Ты садись, Леня, садись! - обернулся он к тому, кто моложе.

    Леня послушно сел на стул, затравленно посмотрел вокруг себя и боязливо - на старшего брата.

  • - Я и говорю, доктор, - продолжил речь старший брат, начатую, видимо, в коридоре, - не слушает меня, лекарства перестал пить, пугает моих детей странными выходками. То начинает песни петь посреди ночи, то разденется и пляшет голый, воображает себе что-то! Весело ему! А вчера что натворил! Ко мне пришли гости, все уважаемые люди. Так этот придурок, начал бегать по комнатам и бить по стенам веником, еле успокоили! Все! Мы с женой не можем этого больше терпеть, забирайте его и лечите подольше, понятно?!

  • - Хорошо, уважаемый Виктор Иванович! - закивал врач, любовно щупая в кармане только что полученные несколько стодолларовых купюр.

    Леня был в нервном, тревожном состоянии. Он молча отрешенно сидел на стуле, медленно покачиваясь вперед- назад, вдруг забормотал: «Вика! Вика! Я люблю Вику!», и снова замолчал, сосредоточенно нахмурив брови, изо всех сил стараясь вспомнить - что же еще связано с этим именем. Но сознание все никак не могло зацепиться за мысль. Тогда Леня жалобно повторил: «Вика!», и с отчаянием посмотрел на окружающих. «Может, вы мне поможете?» - просил его взгляд. Врач погладил его по плечу и мягко сказал:

  • - Успокойся, Леня, не переживай так. Вика поехала в отпуск, скоро приедет. Сейчас Лариса сделает тебе укольчик, и ты пойдешь в палату! Лариса сделала укол, и вызванный ею санитар, мордастый узколобый детина с закатанными до локтей рукавами халата, взял обмякшего и покорного Леню под руку, и увёл.

Врач проводил уважаемого Виктора Ивановича к выходу. Перед тем как попрощаться, тот сказал:

  • - Знаете, доктор, брат и дома в своей бредовой болтовне часто упоминал Вику. Говорил, что любит её.

Врач вздохнул, достал сигареты.

  • - Да, была у нас такая медсестра. К сожалению, несчастный случай. Месяц назад её сбила машина. Спасти не удалось...

Они попрощались. Иномарка уехала, а врач стоял на крыльце, курил и задумчиво смотрел, как тянутся к стенам больницы сухие, бесплодные, искорёженные будто полиартритом, ветки дерева.

Было интересно? Скажите спасибо, нажав на кнопку "Поделиться" и расскажите друзьям:

Количество просмотров: 906



Комментарии:

Рассказ из последней Славкиной книги "Другая жизнь".

Отправить комментарий


Войти в словарь


Вход на сайт

Случайное фото

Начать худеть

7 уроков стройности
от Людмилы Симиненко

Получите бесплатный курс на свой e-mail