Донские нахичеванцы (о "гадзиевщине" и не только)

А А А

 

Вниманию читателей Ростовского Словаря предлагается шестая глава книги краеведа Эдуарда Вартанова "Донские хроники" (Ростов-на-Дону, 2016). В ней не слишком известные факты из истории донской Нахичевани середины 20-х годов прошлого века.

С началом первой мировой войны Россия широко открыла шлюзы, сняла былые запреты и армянам – жертвам турецких событий было разрешено легально и массово селиться на Дону. Принимая беженцев, нахичеванцы помогали кавказским единоверцам в социальной адаптации и подавляли в себе былую к ним неприязнь.

Однако, вопреки ожиданиям, сплава этносов не получалось: архетипом, психомоторикой, ферментами крови одни уходили в расовую формацию семьи алтайской, другие были индоевропейцами. Культурный код армян Дона, образным рядом, темпо-ритмом и мелодикой речи, был чужд и не привлекателен для беженцев. Местные меж семейные связи и местный бытовой уклад были лишены привычной для них обыденности и потому потерянное чувство родины они находили лишь в нахичеванских храмах, где в ритуале и понятном строе языка они утверждали себя в «правильном» армянстве.

Отчуждение было заметно, но не настолько, чтобы вылиться в конфликт. Беженцы и их дети получили равный доступ к образованию и к освоению профессий. Мастеровитые в ремесле, открывали свои кустарные мастерские, или занимали рабочие места в частных и фабричных предприятиях, а менее подготовленные, шли в цеховые подмастерья, что тоже открывало путь к профессиональному росту.
При этом, лишь единичные семьи беженцев селились вне Нахичевани, считая её социальную среду более комфортной и привлекательной против той, что была в Ростове, или в ближних казачьих станицах. Однако такое предпочтение оставалось в силе лишь до начала 20-ых годов. С первых лет советизации донской социум был решительно скорректирован новым и не менее массовым нашествием «кавказцев».
 Нахичевань в те годы ещё оставалась (до января 1930 года) в статусе отдельного города, хотя в нее был смещён центр Аксайского района. Вместе с армянскими сёлами он стал самой крупной административной структурой края. Руководили этим национальным анклавом братья Гадзиевы – соратники и близкие свойственники авторитетнейшего большевика тех лет, коренного и потомственного нахичеванца Александра Мясникова. В революционные годы этот неколебимый «марксист», видный партийный практик и теоретик, руководил большевистскими организациями на Западном фронте, в Поволжье и в Москве.

Не отрывался он и от живого участия в делах на Дону, пусть и издалека. Перепиской и наездами в Ростов, он поддерживал тесную связь с местным партийным активом и продвигал Гадзиевых в донские структуры власти: Христофор был лидером в большевистско-партийной среде, а Вартан в местных рабоче-крестьянских советах.
Прямота суждений, не считавшаяся с авторитетами, делала Мясникова уязвимым. Ему недоставало гибкости – ленинского качества послеоктябрьской поры, и потому он не уживался на местах. Возглавляя московскую городскую парторганизацию, он позволял себе конфликтовать с вождями, вступал в полемику с Лениным и Троцким, не соглашаясь с их творческими интерпретациями марксистских догм и их применением к текущему моменту.
Еще более неосмотрительно он рассорился со Сталиным, вынося ему партийные порицания за неуплату членских взносов в партийную кассу. Поэтому, с началом «после – ленинских» времен, Мясников был удалён из Москвы на Южный Кавказ, где в межнациональных склоках и переделах, рождалась Закавказская федерация в составе трех советских республик. Одну из них – Армянскую ССР, возглавил Мясников, взяв себе в помощь ещё одного большевика с Дона – тоже коренного нахичеванца Саркиса Лукашина.
Но вскоре, в марте 1925 года, земная жизнь Мясникова оборвалась в далеко не случайной авиакатастрофе и эта смерть предопределила судьбу Гадзиевых. Их трагедия последовала в след, как удел поколения большевиков-романтиков, в упор не замечавших пост-революционную смену вех и то, как сталинский концепт коммунистического «завтра» подминает их под себя уже сегодня.
В историю Дона драма Гадзиевых вошла с именем «гадзиевщина» и в ее завязке была все та же сталинская манера причудливо расставлять кадры на номенклатурной доске. Так, поставив во главе Армении нахичеванцев Мясникова и Лукашина, взамен он прислал руководить Донским округом и Северокавказским краем пламенного кавказца Анастаса Микояна.

С прибытием Анастаса Ивановича на Дон северокавказская власть начала быстро заполняться его друзьями, крещёнными революционной купелью времён «бакинской коммуны» и большевизации Кавказа. Вслед им донской округ накрылся лавиной их предприимчивых соотечественников, спешивших присоединиться к стихии местного НЭПа.
Лозунг дня «обогащайтесь!» делал их бесспорными фаворитами, поскольку высокое партийное начальство им откровенно благоволило. Было заметно, как «новые армяне» наращивают свою массу и стремительно меняют этническое лицо Дона. Их нисколько не смущало, что своим нашествием, совпавшим с советизацией Дона, они олицетворяют чужеродность новой большевистской власти и вносят сильнейшее напряжение в местный социум.

Местный партийный актив из коренных нахичеванцев на первых порах уверенно сдерживал напор кавказцев. Но лишь до тех пор пока новоприбывшие не нашли в местной обороне слабое звено и не начали перетягивать на свою сторону своих естественных союзников-беженцев «15-го года».
На главных хозяйственных направлениях нахичеванцам, хотя и с трудом, но удавалось отбивать притязания пришельцев. И тогда те перенесли битву на основную торговую площадку города – нахичеванский рынок. Здесь интригам пришельцев удалось основательно расстроить сложившиеся торгово-ремесленные и межцеховые связи, расколоть и рассорить нахичеванское общество.
Загнанные в угол вчерашние беженцы, осознав свою уязвимость, воззвали к властям, моля отселить их из Нахичевани. Гадзиевы, гася напряжение, предложили вариант, поддержанный Мясниковым, о возвращении на родину. Армения согласилась не только принять соотечественников, но и субсидировать их переезд.
Но Микоян этот план отверг. Его воображение рисовало противоположное: интенсивно заселить Дон новыми притоками соотечественников. Историю вопроса он понимал так: раз уж случилось так, что Донской край принял армян «на вечные времена», то здесь следует не умалять, а наращивать их число. С тем, расстроив инициативу Гадзиевых, Микоян распорядился поселить беженцев 1915-го года в ново-основанном донском селе Шаумян.

Одновременно с этим, волна за волной, ростовский округ заполнялся криминалом с Кавказа. На Дон спешили не вписавшиеся в структуры тамошней власти тифлисско-бакинские урки и налётчики царских времён. Они представлялись на Дону большевиками с дореволюционным стажем и занимали административные и хозяйственные должности. Становясь пришлой аристократией, они угнетали местных функционеров, внося смятение в номенклатурные ряды.
Задиристый тон отличал и самого Микояна. Его встречи с нахичеванским партийным активом всегда выливались в публичный скандал. Он любил повести беседу на «правильном» армянском языке, а затем гневно пенять тех, в ком открывалось незнание языка родины. С той же спесью он встречался и с беспартийными массами, где его попросту не понимали. Уже первые его поездки в армянские села, обернулись конфузом: Анастасу Ивановичу, как за полтора столетия до него – Иосифу Аргутинскому, требовался переводчик.
В русскоязычную среду Микоян вносил не меньший раздор, гася любую инициативу, всех экзаменуя и всех поучая. Каждый его поход в рабочие коллективы сопровождался обязательной речью с трибуны. Выступать на массовых митингах было его страстью, собиравшей толпы слушателей, искавших повод повеселиться. Забавой местных острословов стало цитирование его русской лексики на армянский лад.
Но Анастас этого не замечал и старательно насыщал свою мысль большевистской риторикой, не умея внятно и по-русски ее озвучить. Его речь, красиво и правильно выстроенная по правилам армянской грамматики, для русского уха порождала уморительные лексические конструкции. Для выхода в свет и в печать тексты таких речей не годились и требовали радикальной литературной правки, при которой правщики сползали под стол в приступе смеха.

Выборки из микояновских текстов, размноженные на папиросной бумаге, делались популярнейшим юмором и ходили в списках из рук в руки. Конечно, это задевало амбиции кавказцев и подрывало их врождённую горделивую самооценку. Для них стало насущной необходимостью отыскать способ, как свой языковый минус, обратить в большой и жирный плюс.
Такой способ был найден в начале 25-го года, когда руководство краем объявило о грядущей перетряске всего Донского и Северокавказского миропорядка. В этом замысле был библейский размах, он повторял вавилонское столпотворение и разводил народы и этносы Северо-Кавказского края в автономные по языку структуры. Но впереди всех иных нацменьшинств региона: татар, украинцев Кубани, греков, немцев, горских народов, самым первым и показательным полигоном для проведения автономизации, был избран Донской армянский округ.
Инициатива, сама по себе, у нахичеванцев не вызывала отторжения, пока не открылось её сущностное ядро: арменизация «по-микояновски» исключала из местного оборота не только язык коренных донских армян, но и русский язык уводила на роль второстепенного. На их место призывался язык «ереванцев», о сомнительных приоритетах которого ломали копья российские армяне весь 19 век.
Понятно, что директивным внедрением комфортного для себя языка, кавказцы укрепляли свои властные амбиции. Для тех, кому было весело от их текстов и речей, вчерашний смех должен был обернуться завтрашними слезами. Не только донские армяне, но и весь служивый народ нахичеванской округи впал в оторопь: для соответствия новым кадровым требованиям, все обязаны были в короткий срок выучить речь и письмо на правильном армянском языке.

Вызванные из Закавказья учителя уже разворачивали учебные классы. Намечался и перевод документооборота на армянский лад во всех учреждениях, включая финансовые и судебно- следственные. За этими новациями ясно виделась и предстоящая коренная номенклатурная перетряска, при которой все структуры в донском армянском округе, включая сельсоветы, должны были очиститься от «неправильных» армян и замениться «правильными».

Забегая вперёд, скажем, что через тройку лет, жалобы с Дона встревожили-таки московское ЦК и по его окрику «языковая автономия» была пресечена, а сам Микоян был отозван в Москву и никогда более к «национальным вопросам» Сталин его не подпускал. Но, это уже не могло обратить вспять трагедию Гадзиевых.

Они с большевистским задором возглавили сопротивление инициативам Микояна, показав себя квалифицированными толкователями партийной идеологии. Умело встраивая свою аргументацию в парадигму марксистско-ленинского учения, они на публике и в партийной дискуссии жгли риторикой, более убедительной, чем у косноязычных и малограмотных «коммунаров из Баку».
По времени это был еще тот, очень непродолжительный и переломный момент, когда идеи социального переустройства мира все еще задавали тон в партийных дискуссиях. Надвигающаяся «тень сталинизма» пока не встраивалась в тревожную симптоматику, и борьба с «уклонами» заканчивалась малой кровью, часто изгнанием из партийных рядов, не более того.
Оппоненты Гадзиевых действовали не менее напористо. Не умея пикироваться в интеллектуальном споре, они с дореволюционных времён были приучены топить в крови разномыслие в своих рядах. И потому обсуждение в открытой дискуссии, тяготило их публичностью.
К весне 1925 года соотношение сторон было шатким, склоняясь то в одну, то другую сторону. На стороне Гадзиевых был опыт Закавказского крайкома, который не поддался местным идеям разделения наций и созданная здесь федерация, заметно умерила этническую вражду в регионе. Мясников – противник обособления наций, пусть и издалека, решительно поддерживал линию Гадзиевых и, пока был жив, сдерживал своим аппаратным весом в ЦК заносчивые планы Микояна.

Казалось, затея с межеванием Северного Кавказа и Дона на отдельные национальные округа должна была отступить, поскольку не вписывалась в доктрину «интернационализма». Но в Москве, линия ЦК колебалась и никак не складывалась в однозначную директиву. Огня в интригу добавлял и «кремлёвский горец».
Прибирая к рукам партию и страну, он поощрял споры на темы благоустройства наций, считая их вполне пригодными для предстоящей перетряски после-ленинского кадрового наследия. В его игре соратники революционной поры, становились совершенно лишним балластом. Но пока еще он радушно зазывал их в свой кабинет в Кремле и, расположив к доверительности, выспрашивал: а какие ещё есть мнения у товарищей по национальному вопросу? И пряча усмешку в усы, он выслушивал откровения собеседника, прикидывая его очерёдность в списке кадровых жертв.

Гибель в авиационной катастрофе Александра Мясникова, не стала для Гадзиевых «черной меткой» предвещавшей их сокрушительное поражение. Восстав против административного обособления армян Дона, они привели кавказских коммунаров в опасное замешательство. Позиция, занятая донскими соплеменниками ввергла Микояна в злостное изумление. Он не мог понять, откуда в Гадзиевых такое яростное отторжение благородной национальной идеи – столбить на Дону частичку прославленной древней «Армении от Евфрата до Дона», времен Тиграна Великого? В узком кругу он называл это не иначе как предательством, стыдил, укорял в измене и клеймил: вы не армяне! Вы хуже, чем турки!

С тем полемика стремительно набирала опасный градус: на атакующей стороне добавились обвинения в нарушении партийной дисциплины, в саботаже партийных решений. И тогда братья поняли: отступать некуда и они пошли с козырей, выставив документированную аргументацию о предках – половцах. Ту, которую ранее, спорщики 19 века придерживали «между строк» и предпочитали не выпускать в широкое публичное пространство. Гадзиевы заявили: как русские, с крещением от Византии, не стали греками, так и наши предки – половцы, приняв в Ани армянское крещение, не обратились в этнических армян-хайазгов.
Они шли дальше и переводили полемику в воинствующий атеизм. Обрывая пуповинную связь с про-армянством, они замахнулись на святое в самосознании нации и, подхватив лозунг Октября о религии – опиуме для народа, объявили поводок армянской веры петлей – удавкой, удушающей донских нахичеванцев.

С тем они загнали противную сторону в угол, оставив им в упрек лишь довод в измене святыни нации - ее религиозному выбору. Но такой довод не мог быть озвучен с партийных трибун в годы разнузданного безбожия, когда из храмов выволакивали попов за бороды. Для партаппаратчика любого ранга это означало сдачу партбилета.

Оппонентам Гадзиевых было от чего впасть в ступор: соплеменники, что ранее исправно унаваживали для них донскую землю, вдруг сбросив маски, обернулись половцами – народом, давно вычеркнутым из истории. Окружение Микояна оказалось у края бездны, где в разверзшейся глубине терялся четкий контур уже вполне нарисовавшейся в их воображении «Малой Армении-на-Дону».
В те дни их про-армянские головы шли кругом, но они понимали: продолжение спора об историчности и этничности нахичеванцев ввергает их в заведомую катастрофу. Давить оппонентов властной партийной критикой здесь не годилось. Скверну, заведшуюся в армянстве и порочащую ее, надо было вычищать как раковую опухоль, безжалостно иссекая вместе с окружающей, пусть еще вполне здоровой тканью, и так, чтобы она никогда впредь не заводилась в здоровом теле нации.

К осени 1925 года план ликвидации гадзиевщиной сложился в масштабную чекистскую операцию, и началась она с изощрённой разводки. Братьям стали давать трибуну на партийных мероприятиях. Им позволили выступать в печати, отслеживая реакцию на их выступления и выявляя сторонников (прилож. 4). Расправа готовилась с предельной осмотрительностью. Регион и без того тлел пепелищами расказачивания и открывать ещё один фронт, схватившись с местным армянством, было крайне неосмотрительно. Угадывался всплеск ответной реакции донского сообщества: от восторга – вот и армяшки дерутся, до открытого выступления на стороне нахичеванцев.
Братьев бодрила поддержка, которая после смерти Мясникова, шла от Саркиса Лукашина, занимавшего высокий пост главы правительства Армении. Но, как номенклатурный авторитет Лукашин был известен лишь на региональном уровне и в партийном весе сильно уступал Мясникову, оставаясь в его тени, пока тот был жив. После гибели Мясникова и он не удержался в Армении и в 1927 году был отозван на хозяйственную работу в Москву, где покладистым характером и интеллигентным обаянием выживал в годы первых репрессий. Но в 38 году и его жизнь оборвалась у расстрельной стены.

Осенью 1925 года Лукашину удалось убедить Рыкова – властную фигуру в Кремле, в необходимости присмотреться к арменизации на Дону и тот пообещал это сделать в поездке в Ростов. Гадзиевых это обнадёжило, но в ожидании участия в их деле члена Политбюро, они упускали время, не замечая, как вокруг них сжимается кольцо внешнего наблюдения.

За полтора века до них, та же нерасторопность завершила жизнь предводителя крымчан Петра Маркосова. Лишь громкая и напористая апелляция на высший уровень, только скандально вбивая клинья в благорасположение кремлёвской власти к власти донской, оставался еще некоторый шанс изменить вектор, в который клонилось дело.
Но Гадзиевы по-своему видели его ход, считали конфликт слишком привязанным к местной этнической конкретике, и не хотели выносить его за пределы региона. Их воодушевляла поддержка нахичеванских интеллектуалов, в те годы убеждённо внедрявших в научный оборот «черкесский след» в происхождении донских армян, привлекательный тем, что осовременивал «тюркскую» природу предков, и несколько сглаживал негативное восприятие «половецко-кыпчакского».

Еще он давал хороший повод к более широкому охвату исторических реалий, сформировавших этническую карту причерноморского региона. Черкесский след крепче привязывал нахичеванцев к казачеству, как донскому, так и днепровскому, с их феноменом безупречно черкесского происхождения.
Развёрнувшаяся полемика притормозила автономизацию, но она добавила Гадзиевым врагов. На них обрушились упрёки с неожиданной стороны. Такой поворот будет понятен, если на административный передел взглянуть с позиций иных национальных общин региона. Здесь он возбуждал шквал восторженных ожиданий. Не только народы Предкавказья, но и иные элиты пришли в движение, готовясь к воплощению несбыточной при царизме мечты: отгородиться от соседа по признаку языка.
Самым выстраданным нетерпением отличались кубанские украинцы. В партийной среде они задавали тон, торопили события и требовали призвать к ответу тех, кто саботирует уже принятые решения. Отметим, что спровоцированная Микояном «автономизация», будет придушена окриком из Кремля, а её приверженцы будут истреблены в репрессиях как злостные националисты и враги партии. Но это будет в конце 20-ых годов, а 25-ый год Гадзиевы провели в отчаянных дискуссиях, упуская отпущенное им время.

Вместо того чтобы ждать приезда на Дон представителя высших партийных сфер, им следовало самим ехать в Москву, где ещё крепки были большевики-теоретики со «светлыми головами». Так, к исходу года Гадзиевы остались единственными партийцами на весь регион, кто мыслил в категориях марксистских догм и понимал, как далеко раздел наций уводит от интернационализма и большевистского мема «пролетарии всех стран, соединяйтесь».
Вразумляя партийных товарищей из горских округов, они предрекали: ничем хорошим это не кончится. Но, на свою беду, лидеры элит региона видели в позиции нахичеванцев лишь игру на стороне великорусской державности. Они поражались слепоте Гадзиевых, в упор не желавших видеть как «Ванька прёт», вытесняя с местных командных вершин нацвыдвиженцев. И чем большей диалектикой насыщали Гадзиевы свою аргументацию, тем большее раздражение нарастало в округах, где требовали «здесь и сейчас» столбить национальные округа и не желали вникать в теоретические выкладки.

Просчитались братья и с опорой на русскоязычных товарищей. В партактиве тех лет уже утверждалось обыкновение «долгими аплодисментами» встречать и провожать ораторов, выходивших к трибуне из президиума. И напротив, насторожено встречать тех, кто шёл к трибуне из зала, без явного одобрения того же президиума. В кулуарах таких собраний братьев попрекали в пустословии и, даже сочувствующие недоумевали: ну почему вы, армяне, меж собой всегда что-то делите!?
 Оказался неготовым увидеть в конфликте этнический подтекст, растянувшийся на восемь веков, и товарищ Рыков. В конце 25-го года, участвуя в краевой партийной конференции, он пытался смягчить ожесточение сторон и увещевал спорщиков, видя в них всего лишь сшибку горячих южных темпераментов.

Это убедило братьев в неблагоприятном раскладе сил, и они решили исправить дело поездкой в Москву, где доказательно, с архивными выкладками, найти поддержку. Но втянувшись в вековую интригу, они не учли коварство оппонирующей стороны, не поняли, что заступив черту, пробудили по-кавказски кровную месть, что не знает пощады. Чекистская сеть уже отслеживала каждое движение, встречу, выступление, как братьев, так и всех, кто сочувствовал им в регионе.
Взяли Гадзиевых в первый день января 26-го года на ростовском вокзале, когда московский поезд уже трогался с перрона. Христофор, прощаясь с Вартаном, стоял на ступеньке вагона с чемоданом в руке. Братья держались за руки и договаривали последние слова, когда к их вагону подкатила крайкомовская легковушка, и посыльный сообщил о необходимости явки обеих Гадзиевых на срочное совещание.
Им ничего не оставалось, как покорно проследовать в машину и с тем навсегда исчезнуть из глаз общественности. В те же дни января была арестована и свезена в подвалы ЧКа их многочисленная сельская и городская родня. Арестован был и весь хозяйственно-партийный актив Аксайского района.

Гадзиевым вменили тягчайшую уголовщину, с включением составов с половыми насилиями в извращённой форме. Это предопределило закрытость и расследования, и суда над ними: ни обвинительные, ни защитительные речи, ни доказательства, ни последние слова обречённых не просочились в общественное пространство.
В основу их дела были положены уголовные деяния с убийствами, грабежами и извращенным садизмом, случившиеся в Аксайском районе по которым ранее были выявлены и осуждены виновные. Приобщены были и громкие политические убийства местных селькоров, бандитские расправы с партийно-комсомольским активом за все те годы, что районом руководили братья.
Законченные дела были возвращены к повторному расследованию, в ходе которого уже осужденные их участники рассказали (в наши дни это называется «вспомнить заказчика») то, что утаили от суда: они были не злодеями-одиночками, а входили в районную банду, организованную братьями. Подробности их извращенных злодеяний, запущенные в народ, поражали воображение обывателя и в рыночных пересказах обрастали ужасающими подробностями.

Это был «чекистский» эксперимент, вскоре давший старт серии показательных процессов по всей стране, чаще в ее окраинных регионах. Когда строптивых местных партийных вожаков, саботировавших «руководящую линию», истребляли так, чтобы процесс расправы не давал жертвам политическую трибуну. В момент ареста они объявлялись организаторами и главарями преступных банд в руководимом ими районе, и ликвидировались как закоренелые убийцы и растлители сограждан.
В памяти последующих поколений, «гадзиевщина» такой и осталась: очищенной, от всякого идеологического, социального, классового и любого иного политического контекста. В «гадзиевщине» до наших дней остается лишь один мотив преступных деяний: звериное моральное вырождение партийных выдвиженцев, сумевших прорваться к власти.
Областная газета «Молот» в номере от 7 ноября 1926 года (в день девятой годовщины Октября) поместила информацию по делу «банды Гадзиевых»: коллегией ОГПУ десятки мужчин и женщин признаны убийцами, грабителями и насильниками. Двадцать пять из них осуждены к высшей мере социальной защиты – расстрелу, остальные к длительным срокам заключения.

Вслед за материнским делом, прошли открытые процессы, в фабуле которых был политический состав. Фигурантами здесь был актив района, выступивший в защиту братьев. Эти дела слушались в режиме доступности для публики и прессы. Здесь подсудимых обвиняли в «близорукости», идейной нечистоплотности, в измене партии. Потрясая бумагами из дела Гадзиевых, прокуроры зачитывали их «признательные показания» и утверждали: подсудимые все знали и преступно скрывали.
Эта категория дел завершилась еще большим числом расстрелов и лагерных сроков. Но десятилетиями спустя, часть их жертв удостоилась реабилитации - те, у кого оставались близкие, хранившие память о невинно осуждённых. Гадзиевых эта милость обошла стороной. Не только потому, что их дело не имело политического статуса, но и потому, что в расправе с ними было изведено все их родовое древо так, чтобы память о них не кому было оплакать.

На склоне лет Микоян говорил про сталинские времена так: «все мы были мерзавцами». Старый партийный лис, даже на краю могилы, заметал свой кровавый след во власти. «Все мы» – это далеко не признание личной вины в деле Гадзиевых. Впрочем, эту вину следует отнести и на идеологов расправы с «гадзиевщиной» – ведущих функционеров Сев. Кав. крайкома: Гигояна Э., Апресяна Д., Чубаря Т.
После ареста Гадзиевых они не замедлили возглавить Мясниковский район, выделенный как национальный анклав из Аксайского района, а Чубарь основал газету на «правильном» армянском языке. Но правили они армянским округом очень недолго. Их опыт потребовался для масштабов страны. Все трое в годы «ежовщины» сильно продвинулись в системе ОГПУ-НКВД и стали известными мастерами фабрикации расстрельных дел. Но в конце 30 – х их накрыла волна «бериевского» террора и объявленные мерзавцами они, с одобрения Микояна, были бессудно расстреляны.

 

Рекомендуем: 
Нет
Было интересно? Скажите спасибо, нажав на кнопку "Поделиться" и расскажите друзьям:

Количество просмотров: 347



Вход на сайт

Случайное фото

Начать худеть

7 уроков стройности
от Людмилы Симиненко

Получите бесплатный курс на свой e-mail