Железный поток (эпизоды с картинками)

А А А

 

На книжном развале увидел "Железный поток" А. Серафимовича, издания 1967 года. Отличный подарочный экземпляр на плотном офсете, с иллюстрациями художника А.В. Кокорина. Именно эти иллюстрации меня пленили окончательно, и я вытащил то ли 20, то ли 30 рублей, что просили за эту прелестную книженцию. Долго рассматривал картинки, заодно перечитал классику.

  

В иллюстрациях Кокорина привлекла экспрессивность. Как точно передан тот революционный сброд, что сбился в Таманской армии под начальством Ковтюха (у Серафимовича Кожух), уходивший из Кубани, которая восстала против большевиков! Серафимович помимо прочего еще и великий писатель, а вовсе не пережиток прошлого. Веское емкое слово в сочетании с великолепными иллюстрациями делают чтение захватывающим...

Рукопашная драка солдат с казаками...

- Хто?! Я бандит?! А ты що ж, куркуль поганый... Батько твий мало драл с народу шкуру с живово и с мертвово... И ты такий же павук! - Хто?! Я - павук?! Ось тоби! - откинул винтовку, размахнулся - рраз! Сразу у Хвомки нос стал с здоровую грушу. Размахнулся Хвомка - рраз! - На, собака! Окривел казак. Ухватили друг дружку за душу - и ну молотить! Заревели быками казаки, кинулись с говяжьими глазами в кулаки, и весь сад задохся сивушным духом. Точно охваченные заразой, выскочили солдаты и пошли работать кулаками, о винтовках помину нет, как не было их.

Ох, и дрались же! В морду, в переносье, в кадык, в челюсть, с выдохом, с хрустом, с гаком - и нестерпимый, не слыханный дотоле матерный рев над ворочавшейся живой кучей. Казачьи офицеры, командиры солдат, надрываясь от хриплого мата, бегали с револьверами, тщетно стараясь разделить и заставить взяться за оружие, не смея стрелять,- на громадном расстоянии ворочался невиданный человеческий клубок своих и чужих и несло нестерпимым сивушным перегаром. - А-а, сволочи! - кричали солдаты.- Нажрались, так вам море по колено... мать, мать, мать! - Хиба ж вам, свиньям, цию святую воду травить... мать, мать, мать! - кричали казаки. 

И опять кидались. Исступленно зажимали в горячих объятиях - носы раздавливали, и опять без конца били кулаками куда и как попало. Дикая, остервенелая ненависть не позволяла ничего иметь между собой и врагом, хотелось мять, душить, жать, чувствовать непосредственно под ударом своего кулака хлюпающую кровью морду врага, и все покрывала густая - не продыхнешь - матерная ругань и такой же густой, непереносный водочный дух. 

  

Военный совет (командарм Кожух ломает своих командиров) 

Кожух медленно сказал:

- Чи я командующий, чи вы?

И это нестираемо отпечаталось в громадной комнате,- маленькие тонко-колючие глазки Кожуха ждали, - только нет, не ответа ждали. И опять зашевелились тени, меняя лица, выражения. И опять заветренные, излишне громкие в комнате голоса:

- На нас, командирах, тоже лежит ответственность - и не меньшая.

- Даже в царское время с офицерами совещались в трудные моменты, а теперь революция.

А за словами стояло: «Ты прост, приземист, нескладно скроен, земляной человек, не понимаешь, да и не можешь понять всей сложности положения. Дослужился до чина на фронте. А на фронте, за убылью настоящих офицеров, хоть мерина произведут. Массы поставили тебя, но массы ведь слепы». 

Так говорили глазами, выражением лица, всей своей фигурой бывшие офицеры армии. А командиры - бондари, столяры, лудильщики, парикмахеры - говорили: «Ты из нашего же брата, а чем ты лучше нас? Почему ты, а не мы? Мы еще лучше тебя управимся с делом»... 

Таманская армия бросает своих раненых

Безногие, безрукие, с раздробленными, грязно обмотанными челюстями, с накрученными из кровавых тряпок чалмами на головах, с забинтованными животами, спешат, не спуская горячечных глаз с шоссе, а повозки все уходят, и у людей, шагающих возле повозок, лица замкнутые, нахмуренные, смотрят только перед собой. И стоит, не падая, умоляющее: - Братцы!.. братцы!.. товарищи!.. Несутся отовсюду то охриплые, то срывающиеся голоса, то пронзительно-звонко слышно у самых гор: - Товарищи, я - не тифозный, я - не тифозный, я - раненый, товарищи! .. - И я - не тифозный, товарищи! - И я - не тифозный... - И я! - И я! Уползают повозки...

  

Казненные за сочувствие красным

- Що таке? що таке? - побежало по толпам. Водворилось могильное молчание, полное гула шагов, и все головы повернулись, все глаза потянулись в одну сторону - в ту сторону, куда, как по нитке, уходили телеграфные столбы, становясь все меньше и меньше и пропадая в дрожащем зное тоненькими карандашами. На ближних четырех столбах неподвижно висело четыре голых человека. Черно кишели густо взлетающие мухи. Головы нагнуты, как будто молодыми подбородками прижимали прихватившую их петлю; оскаленные зубы; черные ямы выклеванных глаз. Из расклеванного живота тянулись ослизло-зеленые внутренности. Палило солнце. Кожа, черно-иссеченная шомполами, полопалась. Воронье поднялось, рассеялось по верхушкам столбов, поглядывало боком вниз. Четверо, а пятая... а на пятом была девушка с вырезанными грудями, голая и почернелая. - Полк, сто-ой! На первом столбе белела прибитая бумага. - Батальон, сто-ой... Рота, СТО-ОЙ! Плыло безмолвие и сладкий, приторный смрад.

Кожух снял изодранную, обвислую шляпу. И все, у кого были шапки, сняли. А у кого не было, сняли навернутую на голове солому, траву, ветки. Палило солнце. И смрад, сладкий смрад. - Товарищи, дайте сюда. Адъютант сорвал белевшую на столбе около мертвеца бумагу и подал. Кожух стиснул челюсти, и сквозь зубы пролезали слова: - Товарищи,- и показал бумагу, которая на солнце ослепительно вырезалась белизной, - от генерала до вас. Генерал Покровский пишет: «Такой жестокой казни, как эти пятеро мерзавцев с Майкопского завода, будут преданы все, кто будет замечен в малейшем отношении к большевикам». И стиснул челюсти. Помолчав, добавил: - Ваши братья и... сестра. Тысячи блестящих глаз смотрели не мигая. Билось одно нечеловечески огромное сердце. Из глазных ям капали черные капли. Плыл смрад.

Железный поток (безоружные беженцы наткнулись на казаков) 

Никто не бежал, не спасался; все непрерывно смотрели в сгустившиеся сумерки, в которых катилась черная лавина. Это великое молчание, полное глухого топота, пронзил крик матери. Она схватила ребенка, единственное оставшееся дитя, и, зажав его у груди, кинулась навстречу нарастающей в топоте лавине.

- Сме-ерть!.. сме-ерть!.. смер-ерть идет!

Как зараза, это полетело, охватывая десятки тысяч людей:

- Сме-ерть!.. сме-ерть!.. Все, сколько их тут ни было, схватив, что попалось под руку, - кто палку, кто охапку сена, кто дугу, кто кафтан, хворостину, раненые - свои костыли,- все в исступлении ужаса, мотая этим в воздухе, бросились навстречу своей смерти.

- Сме-ерть!.. сме-ерть!..

Ребятишки бежали, держась за подолы матерей, и тоненько кричали: - Смелть... сме-елть!..

Скакавшие казаки, сжимая не знающие пощады поблескивавшие шашки, во мгле сгустившейся ночи различили бесчисленно колеблющиеся ряды пехоты, колоссальным океаном надвигающиеся на них, бесчисленно поднятые винтовки, черно-колышущиеся знамена и нескончаемо перекатывающийся звериный рев: сме-ерть!.. Совершенно непроизвольно, без команды, как струны, натянулись поводья, лошади со всего скоку, крутя головами и садясь на крупы, остановились. Казаки замолчали, привстав на стремена, зорко всматривались в черно-накатывавшиеся ряды. Когда увидали, что не было этому ни конца, ни края, казаки повернули, вытянули лошадей нагайками, и затрещали в лесу кусты и деревья.

Передние ряды бегущих женщин, детей, раненых, стариков с смертным потом на лице остановились: перед ними немо чернел пустой лес.

  

Было интересно? Скажите спасибо, нажав на кнопку "Поделиться" и расскажите друзьям:

Количество просмотров: 1850



Комментарии:

Отличные иллюстрации. В них экспрессия чувств и безумие времени.

Мне очень нравятся портреты солдат "железной дивизии" Ковтюха. В каждой характер. А безумие времени в самой книге.

Отправить комментарий


Войти в словарь


Вход на сайт

Случайное фото