Поэт и мир. Дуэль на брудершафт (стихи поэтов "Заозёрной школы")

А А А

 

Это рабочее название сборника стихов Заозёрной Школы. И, он не был издан на бумаге. В отличие от того, который сейчас называется «Эхо тысячи концертов».

 

«Эхо» составлял поэт Игорь Бондаревский. Приняв мою концепцию смешанного изложения материала, корифей потом не особенно со мной советовался.

 

Но «Дуэль» осталась. Терять её жалко. Здесь много произведений, не вошедших в печатное издание. При составлении я разбил свою книжку на главы, а точнее на сцены, думая, что так интереснее. Из некоторых стихотворений, для смысла в «разговоре» между поэтами, были взяты только подходящие фрагменты. Вы уж простите. Как говорится, - я так вижу.

 

Вообще-то составить поэтический сборник может каждый. И если стихи хороши, книжка плохой не будет. Всё просто.

 

Не думайте о том, что хотел я сказать, так и этак тасуя материал. Я слышал одну мелодию, вы услышите другую. Просто читайте. Пусть вокруг вас будет больше хороших мыслей, слов и мелодий.

 

 

Игорь Ситников.

 

 

Башня поэтов в Танаисе

Башня поэтов в Танаисе

 

Сцена первая. ПОЭТ И МИР

 

КОМУ ЧУЖУЮ МУДРОСТЬ ОДОЛЖИТЬ...

1

Кому чужую мудрость одолжить?

Который век дремучие поэты

живут как воплощенные ответы

на главные вопросы бытия.

Ах, милый Пушкин, вот рука моя...

 

Кому чужую мудрость одолжить?

Вот перечень:

смысл этой жизни - жить,

смерть - преступленье, но не наказанье.

Как может наказанием служить

Ничто?

 

А боль и состраданье,

вся эта жизнь, чей смысл - однажды жить,

как может нам наградою служить?

 

Смысл жизни - жить. Любовь - ее простуда,

болезнь души, единственное чудо.

А счастье - суть дитя и дурака.

И чтобы не поведать свысока

познаний, омрачивших нас когда-то,

«поэзия должна быть глуповата...»

Ах, милый Пушкин, вот моя рука.

 

2

А вы - увы! - слагающие стих?

 

Не дай-то Бог гармонии случиться

меж старчеством и детскостью детей –

так горы бредят уровнем морей,

и море стать хребтом волнистым тщится.

И так пустыня примиряет их.

 

Ах, мы - увы! - слагающие стих...

 

Писать стихи про это и про то

безнравственно - уж если не преступно.

В них нужно жить - как жить в пальто –

когда на свете неуютно.

 

Вот вам ответ на вечные вопросы,

холодная и трезвая вода,

куда входили голы мы и босы:

Любить. Любить всегда. Всегда.

(Г. Жуков)

 

***

Когда в подножье Царского кургана

Высокая упругая трава

Дрожала, словно трубы у органа,

И тучи надо мной, как жернова,

Разламывали солнце неустанно,

И в степь косые сыпались лучи,

Пересыпая ковыли и камни,

Уже казалось, что сама судьба мне

Кричит: “Довольно, хватит - не молчи!

Ты не хотел жить никому в угоду,

Но ты в своей гордыне упустил,

Что, обретая полную свободу,

Становишься игрушкой темных сил.

Ты думаешь, что вышел из борьбы,

А это только длится пораженье.

Ты - зеркало. Послушайся судьбы,

Не надо больше прятать отраженья!”

Да нет же, нет, молчи, судьба, молчи...

Судьба, ты поводырь слепых и слабых,

Ты вся вовне. Певца ведут ключи

Подспудные. А не твои ухабы

И указатели. И путь его пролег

Скорей не по дорогам, а по венам,

Певец - скорей крушенье, чем полет,

Он не трюмо. Певец всегда - арена.

Арена, на которой он умрет.

Ты полагаешь, вечное искусство

Всего-то дел, что отражает чувства?

Оно их непрерывно создает!»

(В. Калашников)

 

***

НЕБО

Было велено небу на рассвете воскресном

содрогнуться до самых глубин.

И я понял, проснувшись: это с громом небесным

соревнуется гром реактивных турбин.

 

И я в небе увидел не мохнатые тучи,

а лишь пепельный след.

Это воздух, что сделался прахом летучим.

Это комьями шерсти свалявшийся свет.

 

Это жар без огня. Это выдох без вдоха.

И я понял: болеть будет синяя гладь.

И опять, как с женой, я заспорил с эпохой:

невозможно жалеть, можно только желать.

(И. Бондаревский)

 

***

Бедной ночью

вдруг прильнет-почудится,

Прикоснется, будто приневестится,—

Чья-то жизнь: скамья, гитара, улица,

Деревянная —

с обрыва —

лестница,

Даже двор — развешанные простыни,

Даже комната

и запах мебели...

Но зачем мне это все —

О господи!—

У меня в судьбе такого не было,

В списках опыта вовек не значилось,

Никогда не числилось в наличии.

Так зачем мне —

чуждой речи вкрадчивость,

И молчанье на чужом наречии…

(А. Брунько)

 

***

ИЗБАВЛЕНИЕ

Где резкий свет скользит со скоростью ужа

Сквозь грани и углы стеклянного удушья,

Там с помощью камней, разлуки и ножа

Мой бешеный двойник порядок дня нарушит

И сразу застучат копыта вдоль пальбы,

И, обмакнув перо в горячие чернила;

Изображу окно и линию судьбы,

И стебли той травы, что на губах горчила.

Полынь. Полынь. Полынь. Дотянется до губ

Взойдет ее звезда, заглянет за портьеру,

И всадник, что спешил от края неба в глубь,

Не справится с конем и потеряет веру.

Но линия судьбы ладонь переживет,

И низкое окно любовницам открыто,

И снова резвый конь у края неба ждет,

И долго ноет мозг, уставший от попыток.

(А. Евтушенко)

 

***

Затерявшись в маленьком поселке,

Имена и даты позабыв,

В шуме ветра, бьющегося в стекла,

Вдруг услышу свадебный мотив.

От огня слепого вдохновенья

Раскурю погасший «Беломор» —

Мир с тобой, ушедшее мгновенье,

Мир тебе, синеющий простор.

Будет так же биться в окна ветер,

Унося с небес мою звезду.

Вы желанье загадать успейте

До того, как вовсе пропаду.

Тонкий лучик, догорев, оставлю,

Тоньше золотого колоска...

Пусть его положит меж листами

В томик Блока добрая рука.

(В. Ершов)

 

***

На сто тысяч осколков в холодной роce

разлетелся доверчивый солнечный лучик...

Не хвалите меня. Я такой же, как все.

И не хуже других. И нисколько не лучше.

Есть в российской природе особая грусть,

без которой не стать бунтарём и поэтом...

Не судите меня. Я ещё повторюсь

на сто тысяч осколков разбитым рассветом.

Повторюсь колыханьем высокой травы,

отражусь журавлём в замерзающей луже...

Не хулите меня. Я такой же, как вы.

И не лучше других. И нисколько не хуже.

Вот багряное солнце спустилось в лесок,

но ещё облака продолжают лучиться...

Не ищите меня. Я ушёл на часок.

ничего кроме жизни со мной не случится!

(Г. Булатов)

 

***

(Фрагмент)

Ах, быть поэтом ветрено и мило,

пока еще не кончились чернила,

и авторучка ходит на пуантах

вслед музыке печали и любви,

и образа талантов в аксельбантах

преследуют с осьмнадцати годов

всех девочек... Ты к этому готов, о,

мой собрат, ходящий в музыкантах?

 

Ах, быть поэтом ветрено и мило!

Но, ради всех святых, таи,

что уж давно окончились чернила,

что флейта рот истерла до крови.

Что флейта - флейта - продолженье горла.

А в горле - в горле - музыка прогоркла.

Там вопль один протяжный. Ну и что же?

Держи в руках отверстый вопль - до дрожи,

держи в руках, пока не лопнет кожа –

все быть должно на музыку похоже.

И даже смерть. Ее споют потом...

 

А девочкам - в бирюлечках и бантах –

ты накарябай лопнувшим ногтём,

что авторучка ходит на пуантах.

И будь поэтом. Ветреным притом.

(Г. Жуков)

 

***

Хватит лекций по логике! Хватит сухой академии!

Профессор! Вот Вам тема в порядке дискуссии:

объясните холеру. В чем причины сегодняшней эпидемии

и образцовой, по Вашим словам, в образованной Пруссии?

 

Разве это не мера абсурда? Разве это не трескается галера

просвещенья? Вы разве не слышите треска, профессор?

«Нет, не слышу,— отвечает профессор,— холера — это химера,

наважденье, случайность на звездной дороге прогресса.

 

Дело разума—двигаться к совершенству. И не сегодня,

так завтра, так послезавтра откроют врачи утешенье...

Это не кара господня,

это дьявольское искушенье!

 

И нынешним вечером в шапочке своей черной,

как муха, я взвеюсь с экрана последних известий

и буду внушать вам в манере жужжаще-мажорной,

что самое страшное — это свихнуться всем вместе...»

 

Так рассуждает профессор. А из города едут подводы,

укутанные брезентом. И столько еще школярства,

и столько еще восторга в спазмах последней свободы...

И не дохнут в погасших колбах гомункулы государства!

(И. Бондаревский)

 

***

ЖАЛОБА АКЫНА

Если в этой пустыне нет путника, кроме меня,

то кому передам я все то, что влачу за плечами?

Если в каждом ауле лишь дети мои и родня,

то кому же поведать семейные наши печали?

Если каждое слово звучит на родном языке,

как узнаю - богат ли язык у народа?

Если только пять пальцев на каждой руке,

то насколько меня обсчитала природа?

Если сестры красивы, а сестрам подобны цветы,

а цветы затмевает, в цветах увядая, подруга,

кто цветок принесет мне с далекого луга,

чтобы помнил, что нету иной красоты?

 

Если сердце одно - как возлюбленной каждой отдать?

Если мало мне рук - как любимых детей обнимать?

Если мало мне пальцев - как струны заставить звучать

в лад с душой, что - как дерево - высохнет, стоя

без ответа небес?

Кто мне скажет: «Утешься, акын.

Во Вселенной все - так. И не будет иным...» -

чтобы стал я спокоен?

(Г. Жуков)

 

***

Полторы недели ждать –

Лучше я повешусь!

В это срок я мог создать

Книгу или крепость.

Мог бы все разрифмовать,

Что зарифмовалось,

Но пришлось сидеть и ждать –

Сердце отлучалось.

(В. Калашников)

 

***

ГРОМООТВОД

Мне с виду легко

над землею шататься.

Я прост,

как рубило неандертальца,

Но в миг грозовой,

когда слепнут радары

От вас

отвожу я

шальные удары...

В минуты такие

молчит воронье —

Все беды

нацелены

в сердце мое!

(В. Ершов)

 

***

Пойми: мне страшно возвращаться

В мир, где слова — колокола,

Где страсть и гибель,

смерть и счастье,

Где ты — и сердце и стрела,

 

В мир —

к той судьбине, к той отчизне,

Где все впотьмах, все —«на зеро»,

Мне страшно возвращаться к жизни.

Мне страшно брать перо.

(А. Брунько)

 

***

Будь счастлив, брат.

Будь счастлив - в этом суть

всей человечьей жизни быстротечной.

Тем счастьем, что гармонии родня,

когда у ночи есть начало дня,

у слез - есть смех. И где целует небо

возлюбленную землю - горизонт.

Есть горизонт - слияние стихий.

Есть горизонт - и есть куда идти.

И если в дождь ты позабудешь зонт –

пусть будет дождь. На плечи. На стихи.

Пусть будет дождь

и счастье состраданья

страданиям, несчастиям земным.

Пусть будет так. Отныне и вовек.

Пусть будет так!

...как, впрочем, все и было:

я вышел в ночь. Светало и дождило.

Душа дождя пробила напрочь тело.

И понял я: о, как осточертело –

когда ты несчастливый человек.

 

Будь счастлив, брат.

Отныне и вовек есть имя - дождь -

гармонии сердечной.

Есть жизнь. А смерть - чтоб не забыть о том,

что в этой жизни только раз живем.

Что счастье - суть сей жизни быстротечной.

(Г. Жуков)

 

***

СКВОРЕЦ

Не помешай скворцу в вишневых кронах рыться.

Он суетлив, как пес, сорвавшийся с цепи.

Но знай, что это странствующий рыцарь

к твоим деревьям прибыл из степи.

 

Доспехи черные пускай сверкают гордо!

Вот к лежбищу жуков он подлетел стремглав —

и празднует удачу во все горло,

грудь выпятив и голову задрав.

 

И нет в той голове сомнений и терзаний!

Но нет, не говори, что он глупее нас

и что из всех наук всего одну он знает —

ботанику — и ту лишь за четвертый класс!

 

Звенит заливисто и свищет оголтело.

А в песне оттого и страсть и торжество,

что у него, скворца, есть на планете дело

и что в земном саду есть угол у него!

(И. Бондаревский)

 

***

Вы потом все припомните, как сновиденье –

наши долгие томные игры глазами,

что ответили губы, что руки сказали,

наши разные мысли, полночные бденья.

Дом дощатый скрипучий скандальных поэтов,

полустанок, где ясно цветет бузина.

Бузина, что - как лилия - светит со дна

неглубокой пиалы рассеянным светом.

Вы потом все припомните, словно награду –

как сухая трава оплетала ограду,

и ограду, что нас от всего ограждала,

под напором дрожала, да не оградила...

Потому, что жила в нас дремучая сила,

потому, что легко от всего оградиться,

только нужно нам было попроще родиться,

чтобы нам не пришлось от себя ограждаться.

Все равно вы припомните тайные слезы,

и, как тайную радость, припомните горе,

вы припомните город, где мы не похожи

на любимых людей, что забудутся вскоре.

Мне потом все припомнится, как утоленье,

жаркой жизни любимые юные лица...

Я не знаю, пред кем мне стоять на коленях

за случайную жизнь, что до смерти продлится.

(Г. Жуков)

 

***

И от рождения третьего дня,

В час, когда не было у колыбели

Мамы и папы - они проглядели –

Божия искра попала в меня.

 

Можете даже сейчас поглядеть:

Искра горит. Она будет гореть.

Только всего, что и есть у меня –

Божия искорка - радость моя.

(В. Калашников)

 

***

Вот угол комнаты — пространство бытия

Простых предметов, равных по значенью

Улыбке моего второго «я».

Когда оно следит с привычной ленью

За жалкими попытками схитрить.

 

Тут зеркало на плоскости стола

Умело передразнивает вазу.

И я готов смеяться раз за разом,

Дотрагиваясь пальцем до стекла, —

Ему не трудно мир отобразить.

 

Пузатая бутылка для монет,

Свеча и камень — мрамор настоящий.

От низкой лампы неуклюжий свет

Ощупывает в комнату входящих, —

Лицо твое пытается найти.

 

Гляжу на фотографию друзей.

Она полгода украшает угол.

Внизу собака из породы кукол

И глиняная женщина над ней —

Из тех, что не ломаются в пути.

 

Хромое время медленно идет,

Цветы теряют лепестки, как годы!

Букет к утру доверчиво умрет,

Я вылью застоявшуюся воду

И новые цветы тебе куплю.

(А. Евтушенко)

 

***

Когда все звуки умолкают,

Когда ни помыслов, ни слов,

И все отчетливей мелькает

Багряный плащ между стволов,

Когда ничто уже не свято,

Когда не разглядеть начал

И приближается расплата

За прожитое сгоряча —

Не дотянуться до рассвета

(Такая выдалась пора)

И если есть хоть капля света,

То лишь на кончике пера.

(В. Ершов)

 

***

Я опознал себя среди чужих,

среди людей, пугливых, как стрижи,

на фоне голых веток и кормушек.

Мне в толчее молчать невпроворот –

я опознал глаза свои и рот,

распятый в крике масок и игрушек.

Добро бы, то шумел раёшный двор,

весёлый, наглый, как ростовский вор,

щербатый двор, что праздничен и тесен.

Добро бы, то гремел солдатский строй,

суровый строй, где правит общий крой желаний,

судеб, гимнастёрок, песен...

А то ревмя ревела немота!

и мои двойник с повадками крота

невзрачен был, безденежен и кроток,

ещё он был безжалостен и слеп,

он хлеб жевал. Вы помните тот хлеб,

тот чёрный кляп для честных наших глоток?

В толпе прохожих в городе крутом

я опознал себя с набитым ртом.

(Г. Булатов)

 

***

ВИКТОРИЯ

И дом мой опустел. И мир обрел черты

великосветской тягостной обедни.

Я слушаю затасканные бредни,

затейливые речи немоты.

И в пустоте - в движенье пустоты –

в струящемся и вьющемся потоке,

слова мои - как вьюшка в водостоке –

стекают в горло с небной высоты.

И в часовой захватанный стакан

друзья мне льют первач из туберозы.

И в горле собирается туман,

восходит вверх. Мне называли: слезы...

И что еще? Ах, да, чуть слышный зуд

в губах, однажды выстуженных Летой.

И что еще? И почему зовут

вот это поражение - победой?

Да мне ли - на обугленных костях

таскающему драповое тело –

возрадоваться вдруг, что потеплело,

оттаяло признанье на устах?

И мне ли - полыхавшему в кострах

смут вековых - оплакивать мгновенье.

Викторией зовется этот крах.

 

...И вот еще одно стихотворенье.

(Г. Жуков)

 

***

Под ворчанье обглоданных веток,

что сегодня с дождём заодно,

горсть лимонного лунного света

настрогало на кухне окно.

 

Что ты, чёртова ночь, учинила?

Я слова различаю с трудом,

словно школьник случайно чернила

по тетради развёз рукавом.

 

Впрочем, может, и к лучшему это –

все обиды на полку сложить,

и забраться в беспечное лето,

и попробовать набело жить!

(Г. Булатов)

 

***

МЕДЛЕННЫЙ МАРШ

Еще не прострелено знамя

И жив недомерок-трубач,

И женщин -

единственных! -

плач

Не рвется вдогонку за нами.

Еще наши песни не в моде

И нет за душой ни строки –

Не сбиться б,

не сбиться б с ноги

В походе,

в походе,

в походе.

И тополь,

хмельной капельмейстер,

Взмахнет вдруг пустым рукавом

И грянет оркестр полковой,

В поля, выходя из предместий.

(В. Ершов)

 

***

ВЕЧЕР

Вереница любимых имен

Уплывает в сознании чутком,

Будто по небу дикие утки

За теплом над планетой вдогон.

Холода подступают, и стал

День мне короток, словно рубаха.

Тяжкий месяц острей, чем наваха

Закаленная твердая сталь.

Пусто в сердце. Лютует зима

Вдоль дорог, занесенных снегами.

Влезу в старое кресло с ногами

И уткнусь инстинктивно в Дюма

И погаснет закат за окном,

И дневные грехи скроет вечер,

П по радио громкие речи

Растворю я горячим вином.

Так бы целую вечность читать,

Грея зябкую душу и кости,

Но звонят запоздалые гости,

И пошел д’Артаньян открывать.

(А. Евтушенко)

 

***

Жить одиноко и неинтересно,

Платить пеною каждой божьей ночи

За никому не нужных восемь строчек,

Такой ценою покупать безвестность?

 

Но встало солнце, осветило травы,

И в пять минут переменило местность,

И я благодарил судьбу за право

Такой ценою покупать безвестность.

(В. Калашников)

 

***

Давно ли гордился крутой карьерой

и книжицей тощей - тридцатидвухлистовой?

А тут под вечер - гремит курьерский,

а тут под вечер - спешит почтовый...

Давно ли в городе у кормушки

толкался в спешке, чирикал в давке?

А тут безмолвно сидят старушки

на колченогой вокзальной лавке.

О всём говорено раз по двести,

осталось Богу за нас молиться,

всю жизнь под вечер - чужие вести,

всю жизнь под вечер - чужие лица...

Отстать бы от поезда - и остаться

не фотоснимком в тугой колоде,

а блудным сыном на этой станции

с негромким колоколом и колодцем!

(Г. Булатов)

 

***

МУДРОСТЬ

Не ходи сюда, мальчик.

И девочке глупой скажи –

мол, велел обождать.

Ну, не время еще. Не эпоха.

Век подходит к концу.

До последнего вдоха

нужно век дострадать.

 

Не ходи сюда, глупый.

В стране, где открыты пути

всем наукам,

ходить этой стежкою - срам.

По кустам, по чащобам, по мукам,

по звукам,

по кострам, по слезам, по ветрам.

 

Не ходи сюда, милый,

и тем закажи, кто идет

за тобою вослед –

мол, не время еще. Не эпоха.

Нет у мудрости выхода -

есть только вход.

Обойди приоткрытую дверь в небосвод,

за которой стезя по слезам, по ветрам,

по чащобам души, по любовным кострам...

И в последний - уже распоследний черед –

та поляна, где мудрое сердце живет,

и уже не понять - хорошо или плохо.

(Г. Жуков)

 

***

 

                       Человек, затужил я, дай закурить...

                                             А.Юдахин

 

Ночь. Бессонница. Дай, человек, закурить.

Не кричи, не пугайся меня по привычке.

Что случилось? Да просто закончился век.

В нём остались мои сигареты и спички.

Я его оттрубил от звонка до звонка,

может, мне до бессмертия - четверть квартала,

может, мне, человек, твоего огонька

для прозренья души целый век не хватало...

Снова совесть и честь рассыпаются в прах,

и хотя возвращаться - плохая примета,

я в мой век возвращаюсь, в потёмки и страх,

что меня возвышали до званья поэта.

Я чужой для эпохи рвачей-торгашей,

новорусских невежд, новоявленных хамов...

Да, мы храмы взрывали, но гнали взашей торгашей

из немногих невзорванных храмов.

Мы - судимы. Поэтому будем судить

по законам – суровым, проверенным веком...

Ночь. Бессонница. Дай, человек, закурить.

Не кричи. Не шарахайся... Будь человеком!

(Г. Булатов)

 

***

ТВОРЧЕСТВО

Над пылью веков,

суетой перемен,

За так, ничего не желая взамен,

Над ложью легенд,

пустотой пирамид

Полоска заката исправно горит!

(В. Ершов)

 

***

ПАЛАЧ

Как важно выбрать правильно топор.

Как важно свой удар представить прежде.

Эх, не могу привыкнуть до сих пор...

Да снизойдет к преступнику надежда!

Большое солнце. Ратуша. Народ.

Шершавость досрк чувствую ступнями.

Король лениво шевельнет бровями.

И связанного вытолкнут вперед.

Мне наплевать на звание и пол,

Я — исполнитель самой главной роли.

Монах глаза возводит на костел

И что-то шепчет о земной юдоли.

Топор легко присох к моим рукам.

(И почему у них потеет шея?)

Не бойся, бедолага, я сумею.

Одним ударом. P-раз! И — пополам.

Как милость, прозвучала тишина,

Взлетел топор, блеснул в глаза и в души...

Сегодня невозможная луна.

Нет, не заснуть. Волнуюсь или трушу?

Как важно выбрать правильно топор,

Как важно свой удар представить прежде.

На улице со мною всякий вежлив,

Но с кем сынишку выпустить во двор?

(А. Евтушенко)

 

***

У МОГИЛЫ ВЫСОЦКОГО

Боль возникла и скулы морозом свела,

Растеклась, расцвела

в каждой клеточке тела.

Вижу:

в памятник врезалась с лёту пчела,

Слышу:

строгая бронза навзрыд зазвенела,

словно лопнула от напряженья струна.

И, как жгучие,

как запоздалые слёзы,

уронила великая наша страна

на могилу Высоцкого крупные розы.

 

Невозможно представить судьбу наперёд,

можно быть неудобным

и слыть неугодным,

но в конечном итоге решает народ,

кто является в истинном смысле народным.

И в конечном итоге немногим дано

стать простым и понятным,

как срезанный колос,

постучаться под вечер в любое окно

и услышать в ответ

свой надтреснутый голос.

(Г. Булатов)

 

***

Все стих крылатее, все выше смысл, и вот душа

летит, а жизнь внизу идет...

Куда мыс этой праведной земли? Скажите мне, куда нас занесли хмельные крылья? Кто такой прохвост, кто бросил горстью нас в глубины звезд? Мы чьих народов пеших эскадрильи? Мы все одним помазаны шалфеем, одной метелкой и одной водой обрызганы. Те, кто живут быстрее, уже ушли.

 

Пой, мое сердце, пой!

 

И степь мала, и лес безбрежный тесен, но здесь осталось так немного песен, немного боли и немного снега, любви, печали, яда, камня, хлеба.

Но много, черт возьми, досталось неба - обнимешь степь, а неба не обнять. Любой поэт, что начался на ять - на «я» кончается.

 

Нам неба не объять. И я лежу, вцепившись в ковыли, я эту землю тискаю, ласкаю, сжимаю, осязаю, обнимаю...

 

Жить! Боже мой, как жить землей - не знаю...

Куда же я с возлюбленной земли?

(Г. Жуков)

 

***

ПРОХОЖИЙ

Тьма покидает землю. Жди забот.

Гляди назад, где смелые забавы

Мешали ощутить всё бремя славы,

Которая, конечно же, придет.

Ах, молодость! Советам вопреки

Мы тратим силы на вино и женщин.

А времени всё меньше, меньше, меньше...

Но замыслы и чувства высоки.

Опять костлявой гостьи не боюсь,

Мне сыновья мои грехи простили.

Но всякий раз одолевает грусть

По вечерам в неприбранной квартире.

Потянет на знакомые места,

Где юность пролетела без оглядки.

Я сам с собой тогда играю в прятки.

Не нахожу. Безмолвье. Чистота.

Ступени стерты — ходят испокон.

Дом покосился, вывеска забыта.

Высокий храм на холм присел сердито

Под тяжестью пожара, войн, икон.

И смерть не в смерть, и старость ни к чему,

И мозг устал от мыслей и болезней.

Не задавай вопроса «почему?»,

По городу гулять куда полезней.

(А. Евтушенко)

 

***

У гадючьих камней заалела эфедра

Влажный воздух так свеж, будто только рожден,

Тяжко дышит земля - в сокровенные недра

Вскрыты поры - все дышит прошедшим дождем.

 

Вокруг цветов и деревьев упругие глыбы

Теплых запахов - глыбы висят и дрожат,

И мне страшно от мысли, что мы ведь могли бы

Не прийти в этот светлый сверкающий сад.

 

Разве мог догадаться я сумрачным утром

В наших дрязгах, взаимных обидах, что днем

Будет воздух гореть сквозь пары перламутром

И глаза разгораться веселым огнем.

 

Я забыл, что я был пессимист и придира,

И невольно к душе подступает сейчас

Ощущенье великой гармонии мира,

На меня нисходившее несколько раз.

(В. Калашников)

 

***

Я мёртвым был рождён в голодный год:

видать, войне проклятой не хватило

всех тех, кто вмёрз в тяжёлый невский лёд

и кто замёрз в нетопленых квартирах.

 

А может, вспышкой пенного огня,

исторгнутого изо рта гигантской «Берты»,

война настигла всё-таки меня

в отместку, что отец не принял смерти?

 

Я мёртвым был рождён в сорок седьмом,

смотрела мама в ужасе великом,

как врач меня крестил огнём и льдом,

пока я не зашёлся первым криком.

 

Спасла меня и разомкнула круг,

чтобы в стихах однажды отозваться,

отчаянная нежность сильных рук,

ещё не огрубевших от оваций.

 

Я так тогда восторженно кричал,

не ведая суровой правды века...

Всегда противоборство двух начал

рождает в человеке человека.

(Г. Булатов)

 

***

                                               Н. Ефремову

Открыта степь, как белая страница.

А небо, небо ни единой тучи!

Там снег лежит так внятно - будто снится,

Там горизонт парит

в дымке летучей...

Смотри, смотри!— бесстрашно, соколино,

Не отводи магического взора!

Морозный вдох —

и оживет былина,

Проснется колокол трагического хора —

О предках-воинах

и о потомках,

Травимых по острогам — Правды ради —

О вдохновенье — о Возмездии!

О том, как

Бьется рассвет в твоей ночной тетради,

Как — вопреки всему — светло и страстно —

Зреет подснежник, не страшась угрозы,

И длится жизнь, трагическая сказка,—

Что поцелуй морозный...

(А. Брунько)

 

 

Сцена вторая. РОСТОВ. ГОРОДА

 

ГОРОЖАНИН

Я утро люблю со звонками трамвайных заторов,

когда всякая улица спешащим народом полна.

Мне нравится, что мигающими гирляндами светофоров,

словно елочка новогодняя, душа моя освещена.

 

Я по духу, по крови, по связкам всех сухожилий

пешеход городской. Мне в степи становится не по себе.

Я должен двумя ногами чувствовать при ходьбе

землю, вибрирующую от непрестанного бега автомобилей.

 

Я со смены ночной иду пешком от ворот заводских.

И неважно, что мне до дома шагать немало.

Пусть подъемы и спуски холмов моих городских

распрямляются по вертикали моих позвонков усталых.

 

Я с завода иду пешком после смены ночной.

И трамваи, меня обгоняя, названивают во все горло.

Я гляжу на часы... Вечный город! Мой город родной!

Мой размашистый город Ростов! Вечный труженик город!

 

ЗАКАТ

Смываю глину и сажусь за стол,

За свой рабочий стол возле окна.

Блестит Азов, а розовый Ростов

По краю быстро схватывает тьма.

 

Светило плавит таганрогский мол

И расстилает алую кайму.

Ростов в огнях, а розовый Азов

Через минуту отойдет во тьму.

 

Еще блестят верхушки тополей,

Но их свеченье близится к концу.

С последней зыбкой кучкою теней

Плывет баркас по Мертвому Донцу.

(В. Калашников)

 

***

РОСТОВ - ХАБАРОВСК

                       Марине Кондратенко

Где воздух насыщен медлительной влагой

Из мощной реки, из дождей, Океана,

Глотаю простор, будто воду из фляги,

Легко превращаясь в подобье стакана.

Граненое сердце, прозрачное тело,

Душа растворилась в литой оболочке.

Ах, как я старался, ах, как мне хотелось

Поставить на странствиях тяжкую точку!

Но в городе, полном скабрезного гвалта,

Липучего солнца, суетной тревоги,

Я предощутил нетерпение галлов,

Ступивших на плиты Имперской дороги.

И то ли знакомая, то ли сестрица

От бед увела переулком глубоким.

Мне завтра лохматое небо приснится,

Амурская даль, человек синеокий.

(А. Евтушенко)

 

***

Смыкает мрак широкое кольцо,

В котором гаснет слабый отблеск дня,

И вот мое спокойное лицо

Глядит из черных стекол на меня.

 

На ночную Москву сыплет снег бестолковый.

Глянь, такая сегодня зима,

что в шальной синеве утопиться готовы

все кресты куполов, все вокруг терема.

 

 

И на вымерших улицах всплески поземки —

словно игры невидимых птиц.

И не могут снежинки держаться на кромке

твоих слишком тревожных и нежных ресниц.

 

Упаду на колени в пустынном проезде,

где сугроб намело.

Этот снег — словно пепел небесных созвездий,

и от искорок снежных исходит тепло.

 

Я не знаю, зачем пеплом звездного храма

этот снег нашу встречу прожег.

Но уже я узнал: ты — Прекрасная Дама.

Я твой рыцарь, твой ангел, твой милый дружок!

 

И пускай будут наши признанья неловки!

И пускай нам не даст разойтись на ночлег

этот легкий, слетевший с холстов Третьяковки,

этот верный московскому княжеству снег!

(И.Бондаревский)

 

***

Куда спешишь по вечерам?

Нахичеван, Нахичеван...

Закат почти не различим —

Давай с тобою помолчим.

В тени дворов, в базарный зной

Откуда вечный траур твой?

За что бичует, скуп и сух,

Протяжный взор твоих старух?

Нахичеван, Нахичеван,

Настало время начинать.

Ссуди мне горсть затертых дней

Гортанной памяти твоей.

Нахичеван, Нахичеван,

Где ты сегодня ночевал?

Куда летит в алмазной пыли

Армянский принц в автомобиле?

...Нахичевань-на-Дону —

город на Юге России,

позднее — район г.Ростова-на-Дону

(В. Ершов)

 

***

Нам некогда за город — суета,

Но все же видно — осень наступила:

В ларьках уже подогревают пиво,

И меж домов зияет пустота.

Ростов сегодня светел и печален,

И мы почти невольно отмечаем,

Что человек, курящий у лотка,

Старик, который тихо денег просит,

Шофер у своего грузовика,

И почтальон, что пенсии разносит,

И женщина, что вам кричит: “Пока!”,

И мамина увядшая рука

Напоминают осень.

(В. Калашников)

 

 

***

Пешком по Пушкинской... Неспешно и беспечно

В любой субботний день для отдыха души

Пройдемся медленно. Как лица хороши

У девушек, грядущих нам навстречу!

 

Наследием людей гордятся города,

И тайный звон побед над медленной природой,

Как тайный звон монет. И я уже продал,

И я уже купил хорошую погоду.

 

Пешком по Пушкинской... К истокам наших песен

В минуту редкую раздумий и добра

Прогулку совершим. Хохочет детвора,

И хорошо дышать, и воздух нам полезен.

 

Способные любить и в радости одни,

Но жителям Земли останутся навеки

Восторги площадей и Пушкинской огни,

Великие леса и голубые реки.

(А. Евтушенко)

 

***

Как хочешь это назови,

Но завтра встану до зари,

Возьму, хоть это и старо,

Блокнот и «вечное» перо.

О, ненасытная пора,

Уже не ходят катера.

Бреду туда, где у реки

Когда-то жили рыбаки.

Там нет ни лодок, ни лачуг

И пляж тоскует по мячу,

Но где-то мутная вода

Хранит казачьи невода.

О ком-то шепчут камыши

Когда в округе ни души,

Когда лишь птичьи письмена

Стирает сонная волна.

В тумане утреннем Ростов

Парит на кончиках мостов,

И продолжением строки

Летят последние гудки.

(В. Ершов)

 

***

Порт Марсель

 

...глаза продрав, спросонок

видит всяк:

Антенн

снастей,

сплетенье

напрочь срезав,

Над лесом мачт

опять российский флаг

Взлетает

как куплет

из «Марсельезы».

(В. Ершов)

 

***

Сон о старом Ростове

                Жизнь выпала - копейкой ржавою.

                                          М. Цветаева

На судьбу свою я не жалуюсь,

Хоть давно обручён с тоской,

Вы верны мне, мои Державинский,

Станиславского, Крыловской...

Переулки мои и улочки,

Где господствуют тлен и ржавь,

Где пацан пробегает в булочную,

Пять копеек в кулак зажав.

Мимо будок сапожных, дворников,

Мимо кошек, бачков, старух,

Что у тесных тенистых двориков

Охраняют арбузный дух,

Мимо клёнов, заборов, вывесок,

Мимо ставень, ворот, столбов,

Мимо злобно шипящих примусов

На убогость косых домов.

Торопись, моя память грешная,

В керосиновый синий рай,

Где сияют мои скворечники

И печалится птичии грай.

Там, за далями, днями, враками,

Всё прекрасно.

Да нет иных,

Что пивко заедали раками

И рыдали вдрызг у пивных.

Там пацан на потеху публике,

Костерящей его вразнос,

Кажет времени в дырке бубличной

Конопатый сопливыи нос.

Жизнь катилась копейкой ржавою,

На ребре замерла - тоской...

Бог вам в помощь, мои Державинский,

Станиславского, Крыловской...

(Г. Булатов)

 

***

ГОРОД

Вот этот город...

Я скажу, что люблю,

но скажу, что люблю вослед

любви, что этим городом прошла...

Вот этот город...

Я скажу, что люблю

этот синий прозрачный свет

зависшего над городом крыла.

 

Только что ж я люблю? Дым его площадей,

или пьяную пену помпезных огней,

беломраморный зал - там, где вор и делец –

иль промозглый подвал - там, где сор и певец?

Этот город, где Ника, как выкрик, летит

над растресканой жалобой кариатид,

над подсохшею коркою вечных трущоб.

Я люблю этот город. Но... что же еще?

 

Город,

детский отсвет ловлю

в беглых взглядах твоих людей,

в кипении наречий и племен.

Вот этот город.

Я скажу, что люблю -

все больнее и все нежней -

мой детский, мой неутоленный сон...

 

И ты помни, душа, отчего суета:

здесь врата на Кавказ и в Россию врата,

и не слышно за гулом и лязгом ворот,

что мальчоночка мне под гитару поет,

а залетный торговец с компанией дам

переводит мальчоночке жизнь по складам,

и, прищурясь, глядят приблатненный юнец,

и отец городской – он же крестный отец.

 

Из России сквозняк, да с Кавказа сквозняк,

повстречавшись - как скорый, и как товарняк –

вдохновенно гудят в разошедшийся шов

приоткрытых ворот...

Только что же еще?..

 

...а еще старый двор, проперченный золой,

с легендарной, воспетой ростовской урлой,

и родное, а нынче чужое, окно –

я ушел, а оно еще отворено...

А потом, проржавев на придонных ветрах,

дом рассыплется в пыль, дом рассыплется в прах,

и сотрется, и в Дон с талым снегом стечет...

Я люблю этот город.

Но что же еще?..

 

Уходящий мой город, мальчишеский сон,

убывающий в небыль, сползающий в Дон,

уносимый потоком безжалостных дней,

мне швыряет, как пену, своих голубей!

И в бегущей - сквозь пену - галдящей толпе,

я бегу - я со всеми - я сам по себе,

и теряю свой след, и мой путь освещен

этим детским лицом.

Только что же еще...

 

Слышишь?

Да ты и не слышишь, о чем я тебе!

Кто я тебе... и что ты мне...

Да, я люблю - но кто я тебе?

 

Тише -

сам себе я твержу - что я могу сказать? –

только

смешенье снов и слов - все, что скажу...

Знаешь -

вся нежность моя и боль –

ночью

нежнее боль и нежность больней...

Позже,

пусть кто-нибудь скажет: что же еще?

Позже

пусть кто-нибудь скажет, в чем виноват,

после,

когда взойдут огни и сойдет закат,

после...

Но это после меня.

Да…

(Г. Жуков)

 

 

 

Сцена третья. РОДИНА

 

***

Синявская... Хапры... Морской чулек...

Рассыпанный горох станиц и станций.

С рыбалки мужики, девчата с танцев...

На долгий миг или короткий век

Я связан с вами доброй суетой,

Скрипучей болтовнёй дверей и полок?

И как мой путь мучителен и долог

К той простоте, что названа святой!

Я отраженье города, а мне б

Шататься под таким же звёздным небом,

Ломать ваш тёплый ноздреватый хлеб,

Что называют хлебушком - не хлебом,

Таскать сетями жирных чебаков, смолить баркас,

А если «захотится», топтать ковыль - аж пыль до облаков! –

На озорном, лихом ахалтекинце.

Усталая казачка, старый грек,

С рыбалки мужики, девчата с танцев...

Рассыпанный горох станиц и станций:

Синявская... Хапры... Морской чулек...

(Г. Булатов)

 

***

 

МОНОЛОГ ТРЕТИЙ

Всего минута — площадь пересечь.

Сердечной мышце — сорок сокращений.

Лишь ощущенье верности сберечь

Итвердо знать, что Родина священна,

И справедливость выдержать оплеч.

Трава пробьется к небу сквозь базальт,

И эта площадь станет вновь поляной.

А мы с тобой так трудно и так рьяно

Торопимся и не глядим назад.

Ликуй, пророк! Сбылись твои слова

На зависть всем Кассандрам и Сивиллам.

Гляди, добро повсюду победило,

Но с чьих-то плеч скатилась голова.

Стабильно правят мудрые вожди,

Но сталкивались лбы, надежды, годы.

На вид — стоит хорошая погода,

На слух — идут бесцветные дожди.

Предназначенье мало угадать,

И телу недостаточно закалки —

Вступает в силу детская считалка

Про то, что зайчик вышел погулять.

Охотники обучены стрельбе,

И с вечера накормлены собаки.

Что остается умному тебе? —

Не промахнуться в человечьей драке.

Швыряю взгляд по площади пустой,

Ищу вокруг ошибку или камень.

Спасенье где-то рядом с облаками,

По справлюсь ли, бескрылый, с высотой?

(А. Евтушенко)

 

***

Ты уговаривала: едем в Крым!

Там эдельвейсы гордые живут

В горах, под небом — дивно молодым,

Как боги — вне печалей, бед и смут.

Там в феврале — представь!— цветет миндаль,

О, бледно-фиолетовый февраль!

Там все забудем — слышишь — все простим...

Мы едем в Крым, любимый, едем в Крым!

 

...Как я любил тебя!

И в счастии по грудь —

Что в травах сказочных — в глухом твоем дому -

Я позабыл, что Правды

крестный путь

Лежит через печаль, беду, тюрьму...

Да никогда ты это не поймешь!

И, значит, наше счастье — блажь и ложь.

 

...Что ж —

Над «столыпиным»— метельный дым...

Смотри: я еду в Крым,

я еду в Крым!

Рычит конвойный. Карабина блещет сталь.

...О, бледно-фиолетовый февраль!

(А. Брунько)

 

***

ЭТЮД КАРЕЛЬСКИЙ. РОДСТВО

Топор заношу на белесое тело березы,

и чудится чадное пламя и корчи коры...

И клейкие слезы,

горючие сладкие слезы

уходят с березовым дымом в иные миры.

 

В древесном родстве топорище с поникшей березой.

И в кровном родстве мой кулак с онемевшим плечом.

А я - ни при чем.

И звенящий металл - ни при чем.

Здесь все - ни при чем! И, объятая синей вискозой –

березовым дымом - ты, совесть моя! –

ни при чем...

 

 

Всего-то: в родстве мой кулак с онемевшим плечом!

Мы разные люди с березой...

 

Здесь выживу я.

И я лезу на горло природе –

я должен, чтоб выжить, дожить до утра.

 

Ружье на коленях, и нервные пальцы на взводе,

и, руки раскинув, береза лежит у костра.

(Г. Жуков)

 

***

Я люблю опустевшие пляжи,

седину отцветающих трав;

пёс бездомный придёт и приляжет,

мокрой мордой уткнётся в рукав.

 

Без ошейника и без медалей,

весь дрожащий и весь напоказ

(у людей никогда не видал я

столь больных и доверчивых глаз).

 

По какому закону природы

среди долгого серого дня

этот пёс неизвестной породы

отыскал на планете меня?

 

Неужели в осенние ночи

нас сближает, как поиск жилья,

неизбежная связь одиночеств –

человека, осоки, зверья?

 

И, как поиск насущного хлеба,

нас сплетает в суровую нить

голубая проталина неба,

под которым так хочется жить!

(Г. Булатов)

 

***

А над Родиной —

Великий Пост:

Мерзлая, торжественная даль,

Фрески на небе —

златые лики звезд,

Ожиданье, вера и печаль,

И февраль — как некогда — велик

Русским словом

тайного огня.

Позови — я помню — повели,

Господи!

Не покидай меня...

(А. Брунько)

 

***

ПОЛДЕНЬ

Дом в три окна со ставнями зелеными.

Там комната со стенами белеными,

где печка с кочергой, вода в стальном ведре

и угол с бабкиными темными иконами,

и дверь, раскрытая во двор. А во дворе

две старых вишни льнут сестрой к сестре

и вьется виноград, блестя кистями сонными,

а пес цепной, сомлевший на жаре,

зевает, привалясь к нагретой конуре.

Все тихо. Лишь морзянками трезвенными

перекликаются — в заботах ли, в игре —

скворцы, снующие меж вишенными кронами.

(И. Бондаревский)

 

КУШКА

На горизонте тают горы,

Два километра до границы,

Здесь плохо слабым и покорным,

Привольно пацанам и птицам.

Сжигает солнце вид унылый

С крестом Империи на сопке...

Всего на час воды хватило

В трёхсотграммовой фляге плоской.

Мне лет четырнадцать, не больше,

Я худ и черен от загара.

А ветер волосы ерошит,

Разогревает кровь задаром.

И вся моя любовь к Отчизне

Сосредоточена отныне

На однокласснице капризной,

Живущей там, на Украине.

Мне вся страна, как дом отцовский,

Я так привык по ней скитаться.

И пусть характер не бойцовский,

Но я уже умею драться.

Нас во дворе комендатуры

Солдаты учат рукопашной,

Что жизнь сложна, что бабы — дуры

И все пройдет как сон вчерашний.

Пусть жарко в точке самой южной,

И на зубах песок скрипучий,

Мне полюбить всё это нужно —

Жару п пылевые тучи.

Mне нужно выжить здесь и выбрать

Себе судьбу и путь-дорогу...

Луна, блестящая, как рыба,

Плывет по небу недотрогой.

(А. Евтушенко)

 

***

РОДНАЯ РЕЧЬ

Я в шорохах земли речь русскую ловлю.

А ведь столетий тьма песком перекрошилась

с тех пор, как речь исконную свою

отдать людским устам земля моя решилась.

 

Да! Движутся века. Но на людских устах

речь русская живет, корней не отрывая

от звона в травах, шелеста в кустах,

от болтовни сорок и галочьего грая.

 

И ни за что земля не хочет рисковать —

и людям речь свою дала только на пробу...

Чуть что — и заберет, чтоб снова рассовать

слова по рощицам, оврагам и чащобам!

(И. Бондаревский)

 

                                                      Игорю Калугину

Это, Грузия, твой профиль, гордый и тонкий,

Пиросмани рисует на чёрной клеёнке.

Он рисует светло в полутемном духане

эхо горных обвалов и розы дыханье.

Вот духанщик в стакан пышнотелой грузинке

наливает веселье из пыльной бутылки.

Вот красавец олень о подружке тоскует...

Пиросмани рисует. А значит, рискует,

что найдёт вместо крова заброшенность неба,

вместо сытого ужина - корочку хлеба,

но, людей не кляня и на Бога не сетуя,

он уснёт на скамейке, укрывшись газетами.

А наутро под крик одуревших цесарок

он отправится вновь по тифлисским базарам.

Пусть другие гордятся удачей непрочной

и торгуют душой в его лавке молочной,

пусть других Маргарита улыбкой прельщает...

Пиросмани рисует. А значит, прощает.

От людской суеты и от славы в сторонке

он рисует надежду на чёрной клеёнке.

(Г. Булатов)

 

***

ВЫХОДНОЙ

Как будто тишина. День, впрочем, выходной.

Газета на коленях у вахтера.

А около него собачья свора —

сидят все вместе возле проходной.

 

И паутиной кирпича и стали

навис над ними строящийся цех,

где что-то от раскрытого рояля

есть в плоскостях, углах и ребрах всех.

 

И вскинуты чуть-чуть собачьи морды.

И сверху долетает до собак

мелодия — то, может быть, аккорды

на рамах окон пробует сквозняк.

 

А может быть, — еще не отболело

и с вечера вчерашнего звенит

от неба и земли оторванное тело

дождя, упавшего на твердь бетонных плит.

(И. Бондаревский)

 

 

МАСТЕР

                              В. Гугнину

Я строю дом,

Мечте предавшись давней...

Я строю дом. Я собираю камни,

Раствор замешиваю на века —

Над самым диким Доном,

где дорога

Восстала из пыли... Я призываю Бога —

Будь же она — лиха, да не легка!

 

Я собираю камни. По России!

О, сколь поразорили, поразбили —

Вся степь—в осколках взорванной Любви...

Где ж был Ты?! Видишь — из руин печальных -

Твоею Волей, Гражданин Начальник,

Я строю храм — на собственной крови!

 

..Я собираю камни — по России:

«Столыпины», этапы, пересылки,

Льдом ужаса — глаза Твоих мадонн...

Так вспомни — собственные речи — из «Нагорной»,

Взгляни —

сквозь собственную «решку»,

свой «намордник»

Взгляни, Господь,— синеет

дикий Дон,

И длится, длится дальняя дорога,

Которая — я призываю Бога!-

Вся – в небо, вся – в пыли,

ясна, грешна,

И – вопреки конвою, вою, строю –

Я на крови своей –

Твоею Волей – строю,

Я строю дом

… Неужто жизнь прошла?

(А. Брунько)

 

***

НАД СТЕПЬЮ

Над степью будут плыть ночных созвездий знаки,

Когда начнется дождь. И будет он так тих,

что не обеспокоятся собаки

в селе. И может быть, не все из них

тот дождь почувствуют в нахохлившемся мраке.

 

И осторожный, словно домовой,

дождь в рощицу войдет и обойдет тропинки.

И треск послышится прозрачный и живой,

как при проигрываньи старой грампластинки,

когда спокойные и теплые дождинки

столкнутся с выгоревшей, высохшей листвой.

 

И тихий гром раздастся. И зарницы

за речкой вдалеке блеснут.

И в тот же миг проснутся в гнездах птицы...

Но нет, не ураган — лишь легкие крупицы

дождя случайного!.. И птицы вновь уснут.

 

И миг — и весь пройдет тот дождик, редкий, шаткий.

Так шевельнется, может быть, малыш —

но не проснется — нет — рукой заденет лишь

зa нитку погремушек над кроваткой...

(И. Бондаревский)

 

КАРПАТЫ

Между тяжких еловых лап

Снег и тень, живая лыжня.

Восхищаться не мог — ослаб,

День на крик обогнал меня.

Крикну — эхо вернет печаль.

Виновато смолчит вблизи.

Чем еще разжалобить даль

Всю из гор, облаков, низин?

Но подруга растопит печь,

Сядет мужа ждать у огня.

Остается — любовь сберечь,

И любовь сбережет меня.

Остается ночь за спиной,

Километры, огни, глаза...

Постою за рыжей сосной

И, вздохнув, поверну назад.

(А. Евтушенко)

 

 

***

Дом — четыре стены, крыша над головой,

Окна видят и Запад, и Юг, и Восток.

В километре — лесок с кабаном и совой,

Неширокая речка да чистый песок.

Вертолетное небо — жестокая власть,

Израсходую годы, рубли и талант.

Становясь поудобнее, чтоб не упасть,

Проклиная погоду, качнулся Атлант.

Тени предков считают долги за спиной,

Как вино, по бумаге течет акварель,

Умирают стихи, остается со мной

Украинская речь и туркменский апрель.

Пусть я родом саксонец, кудрями — поляк,

А ночами скачу в Запорожскую Сечь, —

Но московский трамвай, и донские поля

В настоящем сумеют меня уберечь.

Пусть Китаю не сын, Аргентине не брат,

Не внучатый племянник английской земле, —

Я дышу на планете и тем виноват,

Что дожди с каждым годом становятся злей.

И в бетонной коробке — девятый этаж —

Я сижу, уронив на колени лицо, —

Незадачливый Путник, неопытный Страж.

Закричать бы, да сердце налито свинцом!

Рвется кашель из глотки, а из-под пера —

Равнодушные буквы, ленивая боль.

Мне бы только сегодня дожить до утра,

Мне б добиться рассвета ценою любой.

Солнце встанет над миром, блеснет Океан,

И леса прошумят вдоль широких дорог,

И тогда я улягусь на старый диван

И скажу вам: «Дерзайте. Я сделал, что мог».

(А. Евтушенко)

 

***

ЕВРОПЕЙСКАЯ  КУЛЬТУРА. 300 лет

                                           Жизнь, жизнь...

                                                     А. Тарковский

Был старик велик и сед - весь поросший мохом...

Ему было триста лет - целая эпоха.

Ясным утром, белым днем спрашивал дорогу:

- Пособи, сынок, огнем, потерял, ей-богу...

Оглядел я чистый дол - ясная картина:

ветер в поле бос и гол, ни креста, ни тына.

Ни тропинки, ни тропы... Коршун в небе стынет.

Как не выправи стопы - нет тропы в помине...

Волчий зык да птичий крик - там овраг, там яма.

Говорю: - Иди, старик, все дороги прямо.

 

И побрел старик слепой. Вижу - влево тянет,

захлестнет стопу стопой - Господа помянет...

Посох - что твоя слега - вязнет в диких травах.

А запнется, и нога тело тянет вправо.

Восемь бед - один ответ - я его обидел...

Только впрямь дороги нет! Я сказал - что видел.

Нет тропы, дороги нет. Рыскает эпоха,

будто чует чей-то след, только чует плохо.

Как не выправит стопы - то овраг, то яма.

А в нехоженой степи все дороги – прямо.

(Г. Жуков)

 

***

ПАМЯТИ СКИФИИ

Ты - царица степной безлюдной земли.

На склоне холма— вход в жилище твое,

где на черствой подстилке из конопли

в одиночестве спишь, обнимая копье.

 

Ты не знаешь одежды. Твоя кожа груба.

И в землянке твоей смрадный дух.

Я тебя не люблю. Но старуха судьба

о любви знать не хочет по праву старух.

 

Ты - дикой земли дикая дочь.

Так живи без любви! Ночь была б хороша!

Промелькнет между вдохом и выдохом ночь —

не успеет опомниться душа.

 

Столько силы в плечах, а в губах твоих столько огня!

А уродство твое лишь сильней возбуждает меня.

 

Снова ноги ласкаю твои,

что от чресел срослись в безобразное тело змеи.

Это древней земли подо мной извивается страсть.

И нет счастья сильней, чем на черные кольца упасть!

 

И острей нет восторга! И просторней нет муки!

...Спят у входа в твой дом твои сестры — степные гадюки.

(И. Бондаревский)

 

***

 

КРЕСТЬЯНКА. ИНТЕРВЬЮ

Она восходила высоко-высоко

из низкой землянки - к земле из земли.

И, с хрустом сминая сухую осоку,

рогатые тени за нею текли.

Топталась коровья кургузая стая

вкруг чаши с водою и глину толкла,

а эта крестьянка, едва не взлетая,

по кромке разболтанной хляби прошла.

По кромке разболтанной жизни, по кромке

гульбы и потехи - одною тропой всю жизнь –

всю эпоху - всю вечность, где, кроме

беды да победы - лишь Бог да покой...

 

Ну, что я спрошу о покое и Боге?

И что я скажу о судьбе и борьбе?

Что все бездорожные наши дороги

пред этой тропинкой к себе?

...Ну, то-то, душа, натерпелась ты срама!

Пером описать, аль крестом осенить?

Стою, как язычник у божьего храма,

приставленный женщине русской служить.

 

Проходит. Прошла. И восходит высоко

со дна косогора к родному крыльцу.

...Язык пересыпан сухою осокой,

и теплые пятна ползут по лицу…

Ну, то-то. Душа, натерпелась ты срама…

Стою в немоте, в пустоте, навесу…

Иду. Догоню. Здороваюсь:

-…мама,

давайте ведро донесу.

(Г. Жуков)

 

 

 

Сцена четвёртая. ВРЕМЕНА ГОДА

 

ВРЕМЕНА ГОДА

1.

Улыбаешься? Думаешь, снова заныл

И вернулся по первопутку?

Нет, я попросту книгу забыл

И заехал за ней - я всего на минутку.

2.

Отопри... Я не пьяный... А я не ору,

Я за спиннингом только... Не надо так круто,

Хорошо - все свое я сейчас заберу,

Не волнуйся, я быстро, я лишь на минуту.

3.

Ну понятно, а то я стучу и стучу...

Нет, спасибо... Привет, разве что... Не хочу.

4.

Я сначала тебя не узнал почему-то...

Да, я знаю, я летом к тебе заходил.

Понимаешь, я что-то здесь все же забыл...

Я проездом, я - так, я всего на минуту.

(В. Калашников)

 

***

Над прогорклой землей настает снегопад...

Все решетки, углы, все больные детали

Лакирует, прощает — бесшумно, подряд —

Даже вороны черные —

Белыми стали

И как голуби мира, над миром летят...

 

Что же правда?—

Крикливые наши печали

Или этот небесный, немой снегопад?

(А. Брунько)

 

***

НОВЫЙ ГОД

В эту ночь так нежданно нова

Эта сутемень и синева,

Эти лица, слова и шаги,

Уходящие в пламя пурги.

В этот миг,

уходящий, как век,

Время будто замедлило бег —

Торопи же коней, торопи,

Стоп-сигналами снег растопи.

Нам останется лишний билет

На снежинок рассветный балет,

Их январь вызывает на бис —

Торопись, торопись, торопись!

(В. Ершов)

 

***

ЭТЮД С ПТИЦАМИ

 

Этот август! А ты - августейшая –

сумасбродка - иным не чета.

- Королева, - твердишь, - а не гейша я!

- Нищета! - говоришь. - Нищета!

 

Тише, братья... Сограждане, тише.

Нам

не понять. Поглядите на них –

с горя кормит голодная женщина

сытых ангелов кущ городских.

 

 

И гляжу я, мятежный от голода, -

в крылья кутаясь, в зябкую рвань, -

как слетаются пенные голуби

на ее августейшую длань...

 

- Королева, - скажу ей, - измаялся.

Как служить тебе, дух мой и плоть?

Скажет: - ... шлюха я. Что ты уставился?

Поцелуй мою руку, Господь!

(Г. Жуков)

 

***

 

Половодье. Разгульное пиршество

Обездоленной мутной воды.

Трудно дышится. Трудно не пишется

От предчувствия близкой беды,

Неминуемой горестной участи

Заколоченных досками хат,

Словно в этой слепой неминучести

Ты один на земле виноват.

Словно, если слова не отыщутся,

Ты за это ответишь один...

Льдины рушатся, кружатся, тычутся

В хороводное крошево льдин.

Понимаю я: рано ли, поздно ли –

И моя луговая судьба

Промелькнёт разорёнными гнёздами,

Поплывёт неизвестно куда.

Буду биться, барахтаться, пырхаться

От предчувствия близкой беды...

Половодье. Разгульное пиршество.

Торжество победившей воды.

(Г. Булатов)

 

***

ПОРЫВ ВЕТРА

Стеклянные блики мерцали на коже,

вращалась луна, как граненый стакан,

и черные с золотом - словно поножи –

тяжелые льды обнимали платан.

 

Живое, объятое мертвой водой,

застыло в предчувствии теплого ветра,

он должен ворваться ночною порой –

я слышал, сказали: ночною порой

блистая - как взмах - всею радугой спектра.

 

Ты мне говорила: - Забудься, забудь.

Не бойся, любимый, так выпала карта –

февраль, что же делать...

В предчувствии марта,

любимый, любимый, целуй мою грудь.

 

И ночью я встал и в прокуренный корень

забил душный запах гаванского поля,

и спичку поднес, и глядел на восход,

и лист отыскал, и две горсточки зерен

засеял в распаханный лист:

я доволен, что ветер придет…

 

...И ветер пришел. Как промерзшая рыба

ударился в лед и рассыпался градом,

и снова - поодаль, и дальше, и рядом,

и ближе, и дрогнуло в доме окно.

Смотри же! - тебе это зренье дано –

смотри же, лицо от удара прикрыв,

смотри же: вот ветер, твой ласковый ветер,

и эта свистящая глыба – порыв.

(Г. Жуков)

 

***

ВЕСНОЙ ОЖИДАЕМ РЕБЕНКА

Короткорука, словно кенгуру,

Жена в постели вяжет поутру.

 

Ее живот, как золотистый шарик

Лучом привязан к солнцу за пупок,

А по полу катается клубок

Все связано, и это мне мешает

Сосредоточиться на пересчете строк.

Но помогает, глядя на восток,

Увидеть,

что впервые за полгода

Нашел себе работу водосток –

Уводит прочь коричневую воду,

Которая всего лишь талый снег,

А вовсе не разрыв водопровода.

Ах, как это обрадовало всех!

 

Но, несмотря на чудную погоду,

И вопреки тому, что я так рад,

Что мы сумели пережить ненастье,

Я чувствую: вокруг растет разлад,

Боюсь, что скоро разразится счастье.

(В. Калашников)

 

***

С прибытием, осень, с прибытием!

В огне с головы до пят осины шумят,

Прибитые к земле гвоздями опят.

А мы к делам приколочены,

Всё вертимся в колесе,

Взирая на мир с обочины

Петляющего шоссе.

Вместительные автобусы

Развозят нас по домам...

Уходит зелёное с глобуса,

Должно быть, в отместку нам.

(Г. Булатов)

 

***

В этой комнате — сумрачно, пусто и душно,

Извивается дым надо мной, как змея...

А на воле — февральская полночь,

и слышно —

Возвращается ветер на круги своя.

 

Эта ватная, мутная, прелая полночь,

Что бывает раз в год — при царе Феврале,—

Тускловатая изморозь

на фонаре —

Вот такой эту жизнь ты поймешь и запомнишь.

 

И простишь, и отпустишь грехи и обиды,

И услышишь, дыханье на миг затая,—

Властный шум и шаги:

знать, из дальней чужбины

Возвращается ветер на круги своя…

(А. Брунько)

 

***

В лед вмерзший камыш

шелестит и звенит от поземки,

И там, где он вышел дугой к середине протоки,

Я осенью часто казанку привязывал к тонким

Ветвям ивняка, накрывающим омут глубокий.

 

Возможно ль русалке, чья лепка еще так непрочна,

Чья жизнь, словно мысль, быстротечна,

а тело прозрачно,

Здесь выжить и жить,

в этой затхлой воде непроточной,

У этой земли, так подолгу холодной и мрачной?

 

Я помню поклевки, уловы, но также движенье

Воды под рукой, этот взгляд,

этот смех беспричинный,

И в памяти образы жизни и воображенья

Настолько смешались, что вряд ли уже различимы.

 

Магнитные линии тела я вижу доныне,

Я помню, как пела, и то, как манила, кивала,

Но я-то ведь знал - ее не было здесь и в помине,

Когда, оттолкнувшись от лодки,

она за камыш уплывала.

(В. Калашников)

 

***

Шёл мелкий дождь. Всю ночь на Рождество

шёл мелкий дождь. Мерцали еле-еле

в туманных окнах праздничные ели,

а ты ждала желанного его.

До жару натопила уголок,

украсила свечой пирог вчерашний

в надежде, что придёт зверк домашний –

послушный и обласканный зверёк.

А он ввалился грузно на крыльцо,

дыша одеколоном и овчиной,

и, перепутав следствие с причиной,

тебе обиду выплеснул в лицо

за то, что в жизни мало повезло,

за то, что нет иных, а те далече...

Нагрянуло на худенькие плечи

лихое нерастраченное зло.

И может показаться волшебством,

но ты о снисхожденье не просила,

от пирога кусочек откусила

и выдохнула тихо:

«С Рождеством...»

(Г. Булатов)

 

***

Мне вреден воздух октября —

Эвтерпы терпкое лекарство.

Вхожу в оранжевое царство

И терпеливо жду тебя.

И наслажденье, и порок, —

Любви таинственная прелесть.

Постели осень мягко стелит,

Но я уснуть на них не мог.

Запоминая красоту

Рассвета, облака и тела.

Увижу: роща облетела,

Теряет небо высоту.

И сердце быстрое губя,

Ласкаю косы и деревья.

Боюсь, любимая не верит.

Мне вреден воздух октября.

(А. Евтушенко)

 

***

ПРЕДЗИМЬЕ

Над городом синеют небеса

предзимья светлого. И тишь на небосводе.

И нам видней, что город наш в Природе

стоит и что домов любая полоса —

как лесополоса. Здесь при такой погоде

звенят чуть громче наши голоса.

 

И в воздухе не слышно перебранки

осенних сквозняков, до хрипоты

наполненных листвой. И улицы чисты

от мусора листвы. И лужиц ранки

затянуты ледком. И спрятаны зонты,

а вынуты из кладовых ушанки.

 

И расстановка сил в Природе такова,

что осень кончилась, а с ней — седые ливни…

И облетевшие — простые как дрова —

деревья отдыхают в спячке зимней.

(И. Бондаревский)

 

***

На шепоте трагика песня допета,

Потрепанных струн не менял на гитаре.

Кончается осенью всякое лето,

Октябрь утешит, октябрь поправит.

И сколько бы ни было бед и болезней,

Безумных привычек, тяжелых последствий,

Я в желтом и красном сольюсь и исчезну

На фоне развалин старинных поместий.

 

В последние дни листья падают реже.

Дожди зачастят, опустеет веранда...

Очнуться и слушать ноябрь безбрежный

В уютной постели, пропахшей лавандой.

(А. Евтушенко)

 

***

ОСЕНЬЮ

Подернуты рябью глаза стальные

осенних лужиц. И в воздухе пляшут

лоскутки и обрывки. Такую кашу

заварили ветра сквозные...

Потеряли деревья свои тени дневные.

А громады домов прозрачными крыльями машут,

словно непобежденные мельницы ветряные.

(И. Бондаревский)

 

***

Иным грозит безумие и голос

Пустых секунд, погибших в октябре,

А я спокойно исполняю соло

На меднокожей полковой трубе.

И на виду у смерти недалекой,

Пока вино не выпито до дна,

Вокруг друзей, горда и одинока,

Танцует — незнакомая — она.

Все кажется, дыхания не хватит.

Труба хрипит, расходятся друзья.

Вдоль гладких ног бушует пламя-платье,

И вертится последняя Земля.

(А. Евтушенко)

 

***

Как часто забываем мы

В предновогодние метели:

Скупая графика зимы —

Эскиз весенней акварели.

(В. Ершов)

 

***

Все краски осени лукавой

Смешались в синей тишине.

Октябрь едет величаво

На грузном бронзовом коне.

Ступают медленно копыта,

Над степью — алая заря.

И всадник хмурится сердито,

Завидя тучи ноября.

(А. Евтушенко)

 

 

 

Сцена пятая. ПОЕЗДА, ТРАМВАИ, ЭЛЕКТРИЧКИ

 

ШУМ НОЧНЫХ ПОЕЗДОВ

1

Ночью резче в камнях городских

отзывается лязг поездов.

 

Ночью активней спорят

поезда с фундаментами домов.

 

Ночью вес набирают

аргументы железной дороги.

 

2

Может быть, слишком много

вечности по ночам

слышится в шуме прибоя железнодорожного.

 

И вокзалов ночных робинзоны

про свои города забывают

и в беспамятстве отрекаются друг от друга.

 

Ночью в доме своем

я опять размышляю об этом.

Я опять от бездарной бессонницы мучусь.

И со мной никого нет рядом

из близких. Но мне и не надо

милости ни от друзей, ни от женщин любимых.

 

Лучше остров заветных бессонниц...

Пусть на том берегу и моя единичка

увеличит число столпившихся одиночеств.

 

3

Подари мне лишь ночь —

на вокзале, в людской толкотне.

Много ль надо?

Где-нибудь на перроне

прижмемся к холодной стене,

будем рядом.

Молчаливо посмотрим —

кто с Севера там, кто с испуга...

Каждый в круге своем —

и не знает, как выйти из круга.

 

И пускай нас окликнет

какой-нибудь хмурый сержант.

Всё в порядке!

Ночь. Всего только ночь.

Без билетов и без багажа.

Без оглядки.

 

 

Без приюта, без ласковых слов

и без нежной постели...

Подари мне лишь ночь —

просто так, на вокзале, без цели.

(И. Бондаревский)

 

***

Люблю в туман и в дождь

Прогулки вдоль канала.

Люблю, когда идешь,

Хоть и не обещала.

Люблю брести в толпе,

На взгляды натыкаясь.

Люблю писать к тебе

Когда придет усталость.

Люблю копить слова,

Люблю ломать привычки,

Люблю — летит листва

Вдогонку электричке.

(В. Ершов)

 

***

Не вагон, а тутовый кокон,

Не рубашка, а банный лист.

«Не высовывайтесь из окон!» -

В микрофон кричит машинист.

 

Понимаю его, болезного:

Затрудняем обзор пути...

Только речь идёт о поэзии,

А в поэзии, как ни крути,

 

Преступление - жить не высовываясь,

Тлеть картофелиной в золе

На земле Шукшина и Высоцкого,

Нашей совестливой земле.

 

Преступление - ползать улиткой,

Ради славы и денег потеть;

Долг поэта - быть главной уликой

Обвинения в духоте.

 

Настежь окна, фрамуги, форточки,

Мы ведь люди - не слизняки,

Пусть выделывают всякие фортели

Очистительные сквозняки!

(Г. Булатов)

 

***

 

 

 

Вопреки всем известным законам

И гаданью по левой руке,

Ты увидишь меня из вагона

В безымянном глухом городке.

Сквозь февральскую

влажную вьюгу

За какую-то пару минут

Мы с тобой не узнаем друг друга —

Вот уже отправленье дают.

Ни позвать,

ни обнять,

ни вглядеться

Сквозь мелькание судеб и лет...

Ты почувствуешь

холод под сердцем,

Словно дома забыла билет.

И, внезапно лишившись покоя,

Под нечеткий сквозной перестук

В необжитом, холодном вагоне

Будешь долго лететь в пустоту.

(В. Ершов)

 

***

Какой великий дождь стоит над Танаисом!—

Передрассветный,

медленный,

слепой...

Какое волшебство

вдруг прорвалось, нависло

Над грешною землей,

Над зряшною судьбой!

 

...И этот мой восторг — блаженный, неприличный,

И этот мокрый пес — в дожде, как во хмелю,

И полустанок,

и фонарь,

и грохот электрички,

И я люблю тебя —

Люблю, люблю, люблю…

(А. Брунько)

 

 

***

Еще не горько, лишь протяжно

Кричат за стрелкой поезда,

Но проступает в слове каждом

Других вокзалов череда.

Пока твой поезд в отдаленье

Пронзает утреннюю муть

Запомни время отправленья —

Все остальное позабудь.

Пока вагон тревожит стыки

Есть что-то тайное в судьбе,

Когда кочевник медноликий

Вдруг просыпается в тебе.

И дни залетным листопадом

К тебе врываются в окно,

И все случается так складно,

Словно задумано давно...

...но станет чей-то крик гортанный

То еле слышно, то трубя

Всю ночь тревожно

неустанно

Искать и требовать тебя.

и лишь замрет у семафора

Оглохший бредящий вагон —

Тебя разбудит чей-то скорый,

Судьбою брошенный вдогон!

(В. Ершов)

 

***

ТРАМВАЙНАЯ СЮИТА

                                      Н. П.

То ли январь за окном, то ли нет...

Куплен — пробит — продырявлен билет.

Сядь. Сомкни очи. Четверг ли? Среда?

Едет трамвай.

Неизвестно куда...

 

Вот мы «Вечерку» пощупаем чинненько,

Пустим на выход гражданку дородную,

Тихо минуем площадь Дружинников,

Лихо проскочим Международную —

Едем!

Стремимся!

Вовсю — хоть куда!

Что же потом? А не знаю, признаться.

Скоро «вставать», значит — надо подняться

 

...Верной дорогой — маршрутом «15»—

Едет трамвай.

Неизвестно куда.

 

Едет трамвай неизвестно куда.

(А. Брунько)

 

 

***

 

Поезда, поезда —

Укрощенные черти земли.

Вы зачем, поезда,

В круглый город меня привезли?

Здесь чужая звезда,

II больное обидой жилье,

И дожди, словно режут живьем.

Опоздал.

Все живые уйдут,

Оставляя детей и стихи.

Гордецы на беду

Замолить не успели грехи.

Правда, грех не велик —

Не умели просить и прощать.

Прячу тело под кожу плаща,

Украдут.

Укажи наугад —

Обязательно в боль попадешь.

Каждый первый не рад,

Каждый третий продался за грош.

Я же вечно второй,

Только выйду — дожди и ветра.

Подожди, не тревожь до утра,

Листопад.

Ты меня извини,

Я сегодня ужасно устал.

Было много возни,

Даже брился, но лучше не стал.

Впереди пустяки и пропахший разлукой вокзал.

Всё, что мог, я уже рассказал,

Позвони.

(А. Евтушенко)

 

***

ДРУЗЬЯМ

А идите вы к черту с вашей версификацией!

С вашим

ладом неладным,

хореем и ямбом нескладным,

с вашей пломбой на сердце,

с александрийским апломбом,

с вашей темой готической

и снулым холодным стихом!

 

- Боже мой! - говорю я, -

пока мы надменные лиры наладим,

эта женщина, этот подкидыш в пустой электричке,

будет длиться и длиться в пустой электричке

меж холодным стеклом

и сивушным дурным мужиком...

 

- Боже мой! - говорю я, -

по всевышней поденной привычке -

будет, зябко нахохлившись, тупо глядеться в окно

эта женщина, эта ворона...

Считать перегоны

и читать полустанки, солидно нахохлившись,

но

глядеть из угла,

как нашкодивший малый ребенок

смотрит длинное, скучное взрослое наше кино...

 

Боже мой! Неужели же нам все равно!

С нашей мыслью готической

и заостренным стихом,

с нашим словом аттическим,

где царит, словно в римском каре, железный закон.

Как пробиться в ее одиночество,

в холод космический -

за стекло, за предел, за барьер -

в отраженный вагон?

 

Там, в другом - отраженном - вагоне,

ее волосы рвутся о кроны.

Там, в другом - отраженном - вагоне,

колошматят ее светофоры.

В пристяжном эфемерном вагоне

сквозь нее пролетают столбы.

 

Боже мой...

Что могу совершить я хорошего,

кроме -

попросить пересесть,

чтобы бешеный встречный скорый

не хлестал,

не считал бы ее,

как штакетник кривой, разноперый –

когда вылетишь прочь из седла

этой жизни катящейся...

этой многоколесной судьбы…

(Г. Жуков)

 

***

ТРАМВАЙ

Большое животное рядом

На улице, за поворотом

Кричит, надрываясь от боли,

И тащит железное тело

К неведомой разуму цели.

Но я ожидаю без страха

Не смерти и не поединка,

А встречи с любимой. И друга,

- Увидеться договорились

В семь вечера на остановке.

(А. Евтушенко)

 

 

 

Сцена шестая. К ДРУЗЬЯМ

 

ПОСВЯЩЕНИЕ ИГОРЮ БОНДАРЕВСКОМУ

По какой такой причине беспричинная тоска?

А на этом дурачине рот до самого виска!

Средь степи - большая глыба,

а на глыбе - просто шик –

словно каменная баба стоит каменный мужик.

 

Говорю: - Ты что за чудо? Ну-ка, слазь, ядрена вошь!

Бондарехнешься оттуда и костей не соберешь!

Ну-ка слазь, а то огрею!

А он глядит, как сталь на медь:

- Ба, кого я мордозрею! Не хочу вас мордозреть!

 

Говорю: - Ты - парень хваткий!

Раньше здесь другой стоял.

Носовой платок в заплатках, а туда ж, на пьедестал!

 

Отвечает просто вроде, только явно неспроста:

- Кто кого, когда в болоте слон налезет на кита?

 

- То ж героев и поэтов в бронзе ставят у ворот!

Нужно, чтоб на глыбу эту подсадил тебя народ!

Слазь, не Пушкин и не Гектор!

Слазь, а то получишь щас!

Отвечает: - Ты - директор?

Нет?!

А что таращишь глаз?

Мол, за рупь, скандальный малый,

можешь рядом постоять.

Ветер здесь, и места мало, это ж надо понимать,

что стою я одиноко, как жираф на берегу!

Влезть-то влез, да тут высоко!

Я ж спуститься не могу!

 

Люди шастают по свету, я стою с собой в борьбе,

Пушкин - памятник поэту, а я - памятник себе.

Тут слезою обольешься, все торчу, как крупный шиш!

- А чего, дурак, смеешься?

- А чего, дурак, смешишь?

(Г. Жуков)

 

***

                                            А. Брунько

Мой друг был трезв. А ныне отрезвлен.

Мы оба невменяемы с рассветом.

Я кофе пью. Он пьет одеколон.

Но помолчим об этом.

 

 

Его терзало: «быть или не быть» -

(и для того не надо быть поэтом)

еще страшней, чем «пить - не пить»,

Но помолчим об этом...

 

Мой друг бежал из тягостного плена

кандальных дум. Он спит на берегу.

Он твердо знал - здесь горе по колено.

Я твердо знал - по верхнюю губу.

 

Тому виною множество причин.

Но и об этом тоже помолчим.

(Г. Жуков)

 

***

ВОСПОМИНАНИЕ ТРЕТЬЕ

На кухне, где кончается «сегодня»

И сразу начинается «вчера»

За часом час... К любви и непогоде,

И к первой неосознанной свободе

Успеем возвратиться до утра.

Дождь не заставит ждать и волноваться

Уж с вечера дышалось тяжелей.

Так за любовь — отраду юных дней

И за свободу — спутницу дождей

Поднимем тост, покуда бьет двенадцать.

Помолодею. Здравствуйте, друзья.

Я рад, что помню имена и песни.

У памяти единственный изъян —

О будущем ни слова, хоть ты тресни!

А прошлое так близко в этот раз,

Что может оказаться настоящим.

Воистину, кто ищет, тот обрящет,

Движения по-прежнему изящны,

Но кто простит морщины возле глаз?

Друзьям желаю зиму одолеть —

Всё остальное будет им но силам.

И я словам предпочитаю плеть,

Когда в лицо приходится смотреть

На перепутьях этим... шестикрылым.

 

Скучна разлука, встречи коротки.

До октября добрался — ну и ладно.

Хороший запах: кофе и лаванда.

И на душе спокойно и отрадно,

Когда коснешься дружеской руки.

(А. Евтушенко)

 

***

ФОТОГРАФИЯ

                      Игорь, Геннадий, Виталий

И ночью дом гудел, как орган.

И ночью была пурга.

А утром с гвоздя оборвался портрет –

три брата: поэт, поэт и поэт,

три друга глядели на белый свет,

три недруга, три врага.

 

Я поднял: тот, что глядел вперед

был черен, как угольный свод.

Сказал я: бесславье тебя сожжет

и слава тебя сожжет.

 

А тот - отвернувшись - ласкал ладонь,

в кармане рубль теребя,

сказал я: ты - воск, и растопит тебя

тобой прирученный огонь.

 

А третий, что тыльным взглядом глядел

во тьму - будто сам уже тьма –

родился безумным,

жил не по уму

и выживет из ума…

 

И страшно мне стало. И жаркая злость

нахлынула и сошла.

И я обречено глядел на гвоздь

из своего угла:

...тот воск, тот уголь и третий гость –

безумец, темно ему,

и он глядит на жизнь, как на гвоздь,

вбитый в кромешную тьму.

(Г. Жуков)

 

***

ГЕННАДИЮ ЖУКОВУ

Было в доме моём хорошо и темно –

в виноградную дрожь упиралось окно,

и в тетрадку стихов залетал невпопад

то пузыристый дождь, то густой листопад.

А напротив стоял санаторий «Волна»,

где житуха была и сытна, и вольна.

Там у входа торчал онемевший фонтан,

где крутили всю ночь чёрно-белый роман –

то кутили наотмашь курортной порой

белокурые сучки с кавказской урлой.

 

Было в доме моём хорошо и темно...

Наплывала картина, как в старом кино:

я стою на причале, а рядом она –

не до смерти любовь, не до гроба жена.

Над пустынными пляжами в небо разлук

я, как птицу, её выпускаю из рук,

и летит она в тихий неприбранный дом

с вознесённой душой, с перебитым крылом...

Ну а я возвращаюсь в свои город чужой

с вознесённым крылом, с перебитои душой...

 

Было в доме моём хорошо и темно.

В запотевшем стакане горело вино.

Скоро кончится лето. Растает, как дым,

сумасбродный наш век вместе с веком моим.

Скоро кончится лето. Собьёт в полукруг

уцелевших друзей - моих певчих пичуг,

чтобы вновь взбудоражить людские умы,

чтобы снова заречься от тюрьмы и сумы,

ну а пуще заречься от участи той,

что однажды взорвётся в тебе немотой.

(Г. Булатов)

 

***

                                           Виталию

Над градом ломкого стекла луна висела. Степь вкруг серебряным цвела, а он без дела лез на забор, лез в крапиву, в окно чужое. Пошел на свечи сквозь листву. Теперь нас двое. Нас было много: я, судьба и все такое. Не вдруг, не вдруг приехал друг. Теперь нас двое... Любови руки целовал, и все такое... Пил чай, смешное рисовал. Теперь нас двое.

Судьба уснула и ушла - устала с нами. А он на краешке стола сидел, качал ногами. Там далеко замкнулся круг его Любовей, и всех судеб его, его и всетаковий... Он все твердил о малых сих: осточертело. Нас было двое на двоих, такое дело.

Лежал на крыше - при луне и под Луною, а я уснул, а он во сне сошел с росою. Такая невидаль - поэт. А стало много: судьба - дорога - день - обед - любовь до гроба…

(Г. Жуков)

 

***

ДРУЗЬЯМ-СТИХОТВОРЦАМ

Где даль зеленая на ощупь

И реки твердые на слух,

Где, не притронувшись к веслу,

Гребец на ветер встречный ропщет,

Мы выйдем из дому как раз

К раздаче свадебных обедов

И будем праздновать победу,

И будет молод всяк из нас.

Мы восхитимся простотой,

С которой нам вину предъявят,

И каждый в кулаке раздавит

Сосуд стеклянный и пустой.

И боль из пальцев потечет,

И кровь по коже заструится,

И долго будет песня длиться,

И кто-то вспомнит и прочтет...

Пускай не наши имена

На полированном базальте.

Вот пьедестал. Кто смел — влезайте!

Давно ждет гения страна.

(А. Евтушенко)

 

***

Друзей моих прекрасные черты...

Белла Ахмадулина

И тот велик, и этот - видит Бог –

я бы тому и этому помог,

когда они приходят вымогать

названья? званья? чинопочитанья?

Чего? Чего здесь ищет божество

в моем дому? причастия? признанья?

 

Я так от гениев устал, от их затей,

от их плаксивых жен, от их детей,

от топота и крика в коридоре.

Оставьте же меня

за письменным столом –

убогого - в ничтожестве моем!

Оставьте же, я сотворяю море,

я сотворяю горы, я устал

кивать в ответ на пьяненький оскал,

увиливать от скрюченных перстов,

выслушивать нагорние тирады,

швырять - на гениальность! - трояки,

увязывать суповые листки

в венки из магазинных лавровишен…

Но стук. Он еле есть. Он еле слышен.

Очередной не помнящий родства,

не помнящий себя, он говорит

слова:

- И днесь, и вечно, и сегодня...

Чуть теплый, как оплывшая свеча,

он еле произносит, еле стоя,

так, словно позабыл: - Ты знаешь кто я?!

И в комнату проходит, волоча

дерьмо собачье и Крыле Господня.

(Г. Жуков)

 

***

                 А. Иванникову

 

Густой собачий лай

Клубится —

на дорогу...

Ты жив еще? Вставай —

Пора молиться Богу!

 

Испуганный трамвай

Гремит костями всеми...

Вставай, вставай, вставай —

Твое настало время!—

 

…Сквозь холода-дымы,

Сквозь ворота тюрьмы,

Черный собачий лай,

Благословленный край...

 

Захлопывает дом

Гнилую пасть подъезда...

Бродягою,

котом,

по Цельсию,

по Ездрам,

По ерику — давай!—

Поелику ты дожил —

Вставай, вставай, вставай!

Ты должен, должен, должен…

 

…Сквозь ледяную мглу,

Сквозь стукача на углу,

Память, земную ось —

Сквозь, сквозь, сквозь...

 

ВИРА!

                             (А. Брунько)

 

***

Ну что, Брунько, уехал в Тель-Авив?

Не опускаясь духом до лакейства,

остался здесь, в портвейне утопив

Таинственную дрожь полуеврейства.

Здесь и дышать случалось не дыша,

Порою небо чудилось овчинкой,

Но прикипела, видимо, душа

К родному злу славянской половинкой.

До лучших дней трояк перехватив,

Бредёшь по миру, неугодный миру...

Ну что, Брунько, уехал в Тель-авив?

Не пропустили на таможне Лиру?

(Г. Булатов)

 

***

День. Владимир

                   И друг мой, спившийся трубач,

                  мне на губах его играет.

                                                        Владимир

В стыки шалый трамвай, словно в медь языком,

и ударилось - день, и откликнулось - Дон.

Бусы звона рассыпались в тень под мостом,

и Ростов зачерпнул эти звуки бортом.

Город к влаге причальной губою приник,

будто с барки рыбак наклонился и пьет,

и я к этому так изумленно привык,

как к тому, что мой друг безголосый поет.

 

Он ногами стучит, как на марше отряд,

как пехота на марше ногами стучит,

и с неструганных струн запятые летят,

запятые, как знаков басовых ключи.

Он слагает ногами мелодию дня,

и я, черную зависть свою закусив,

наблюдаю, как словно крестом осеня,

делят взмахи на такты знакомый мотив.

 

Я же Генделем бредил и Бахом скорбел,

и не верил браваде надраенных труб,

что ж сегодня святые мои не у дел

перед этой смеющейся музыкой губ?

Оттого ль, неумело так путая шаг,

отставной барабанщик той самой козы,

я шагаю - бесплотный портфель да душа –

постигая гармонии медной азы?

И до завтра я верю - основа основ -

этот марш, этот марш! Остальное - к чертям,

а иначе, к чему же Володька Ершов

на губах мне выводит:

та-па-пам, та-пам, там-па-пам!

(Г. Жуков)

 

***

ЛЮБОВЬ К ФЕХТОВАНИЮ

                            С. Смирновскому

Неотвратимость поединка!

Батман — ремиз, парад — рипост.

Он любит пиво, я — блондинок.

И он упрям, и я не прост.

Одни несчастья от дуэлей...

Ах, лицемер, двадцатый век!

Но д’Артаньян всегда при деле,

Когда обижен человек.

А звон клинка, а крик победный,

До смерти крепкая рука?

Нет, право, мальчики, не вредно

Сражаться, молоды пока.

(А. Евтушенко)

 

***

 

РАЗМЫШЛЕНИЯ ПО ПОВОДУ

ОДНОГО

ДОРОЖНО-ТРАНСПОРТНОГО

ПРОИСШЕСТВИЯ

                                     Александру Брунько

Что тебя так на той стороне

заворожило,

Словно в далёкой и милой стране

запуржило -

Глянешь вокруг -

не увидишь товарищей –

сдрейфили.

Снег повалил.

Не разглядеть детище Эйфеля.

Люди гуляют вокруг.

Кто за так, кто в рассрочку.

Где-то в компаниях горькую пьют,

Ты - в одиночку.

Где они нынче -

в тепле иль у бога на лацкане?

Тихо кругом, словно в зале

после овации.

Глянешь вокруг -

не увидишь белого света,

Лишь стоп-сигналы мигают,

как сигареты.

Может быть,

ты прикурить захотел

или что-то поведать?

Так ведь любого из нас между дел

переедут!

Где твоя Сольвейг? Стала она

грязной старухою...

Скажет в сердцах старшина:

- Был под мухою.

(В. Ершов)

 

***

ДРУГУ ПОЭТУ

                                   Геннадию

Среди черновиков черствеет булка хлеба.

Твой хлеб, поэт! Твой быт! Твоя тоска!

Соседями подмоченное небо

подвального, кривого потолка.

 

Но это мелочи... Все это вздор, поскольку

есть в мире женщины, достойные хвалы.

Придет Мария — и застелит койку.

Заглянет Марфа — подметет полы.

 

И пусть тебя хранит Поэзия святая,

тебя и твой подвал, весь неуют живой!

Нет ничего нежней, чем твоих женщин тайны.

Нет ничего черствей, чем хлеб насущный твой.

(И. Бондаревский)

 

***

ШУТОЧНОЕ

Моих друзей, собратьев по перу,

Уж если я однажды соберу,

То, вероятно, где-нибудь в Перу,

А может быть, в какой-нибудь Панаме:

Вот Гена Жуков с тростью и в панаме,

Вот Бондаревский бродит по ковру,

Засунув «Смит и Вессон» в кобуру,

Вот над стаканом сгорбился Брунько

(видать, в Панаме с выпивкой легко),

А вот застыл Калашников в углу,

Воткнув в кувшинчик глиняный иглу,

И, наконец, Ершова вижу я:

Пред ним какао целая бадья.

Какого чёрта, говорю я им,

Мы здесь, в Панаме солнечной, торчим?

Ужель в России не хватало нам

Вина, какао, глины и панам?

Ведь роль поэта русского почётна...

 

И слышится в ответ: «Какого чёрта!»

(Г. Булатов)

 

***

                                Геннадию

Смотри-ка, Геннадий,

как все вдруг сложилось удачно!

Ни, ни репрессий, и дельта настолько тиха,

Что дух - этот баловень женский,

затворник чердачный,

Никто не тревожит на лоне любви и стиха.

Я думаю, будет опять превосходная осень,

Суха и прозрачна, а главное - в меру длинна,

И мы все успеем - мы спросим,

потом переспросим,

Запишем, забросим, а все будет длиться она.

Нам времени хватит,

чтоб даже в ладу с малодушием

Семь раз отложить и под зиму случайно решить,

Что век наш - всего лишь отдушина

флейты пастушьей,

А наше изгнанье - чтоб дольше могли мы прожить.

Наш город так в лоб, напрямик,

так неловко нацелен

И занят безвылазно странной такой ерундой,

Что как ни крути -

мы до слез с тобой снова оценим

Чай с другом, тепло калорифера, женщин с едой.

Потерпим немного в своем ожиданье итога,

Листва облетает, и смысл по углам растасован,

И воздух подернут тончайшей,

воздушной тревогой,

И люди, как в бомбоубежище, прячутся в слово.

В природе, как в партии,

всюду развал и шатанье,

И все ж не в пример -

как достойно сдает рубежи!

Как выстрелы редки, как часты и шумны братанья,

Где душу просят, а требуют - вынь, положи!

Уже подбирается время витий и наитий,

Где хуже татарина лишь Бондаревский один,

Который готовит нам множество

чудных открытий

Весьма и ароматных и всеми оцененных вин.

И смысл этой жизни

вдруг станет настолько понятен,

Насколько уж ясен, настолько простого ясней,

Что после той пьянки, которую в зиму закатим,

Мы снова, к несчастью, забудем его по весне.

(В. Калашников)

 

 

 

 

 

Сцена седьмая. ДОН – ТАНАИС

 

Роняет жизнь багряный свой убор...

— Чуть-чуть поднимемся,

И все, и — дома.

Тебе дорога разве незнакома?—

Каких-то пару тысяч лет с тех пор...

Да, та права: ни «завтра», ни «вчера»

Не оступись!

Крутой крошится камень.

Еще чуть-чуть. Темнеет день. Пора!

Смотри: здесь травы — вровень с облаками!

Любимая!

Да, ты права, права...

Вот те руины,

вот она — вершина!

И я молчу

последние слова:

«Все те же мы,

Нам целый мир — чужбина!»,

И души наши не взлетают ввысь:

Куда ж еще?!

Здесь

их полет причален —

Здесь — в дымном небе

медленных развалин,

Чье имя — сладостное —

ТАНАИС…

(А. Брунько)

 

***

Увидевши жизни изнанку и дно,

устав колобродить, скитаться, таиться,

мы пили по кругу святое вино –

студёный полынный рассвет Танаиса.

 

Как небо над нами пугливо цвело,

как ёжились зябко пустые палатки,

как вечных развалин скупое тепло

входило в костлявые наши лопатки!

 

Спасибо тебе, заповедник-музей,

за гулкое счастье писать без кавычек,

за лица моих сумасбродных друзей

в последних вагонах ночных электричек,

 

за окон твоих расцветающий мак,

за каменных баб, и за праздных туристов,

и даже за горький степной полумрак,

в котором не страшно теперь раствориться.

(Г. Булатов)

 

***

Здесь, под высоким небом Танаиса,

Я ехал в Крым, расстроен и рассеян,

И сам не свой из-за какой-то дуры.

И у друзей на день остановился,

И дом купил, и огород засеял,

И на подворье запестрели куры.

 

Здесь, под спокойным небом Танаиса,

Я перестал жить чувством и моментом:

Я больше никуда не порывался,

Я больше никогда не торопился,

Возился с глиной, камнем и цементом

И на зиму приготовлял запасы.

 

Здесь, под античным небом Танаиса,

Зимой гостили у меня Гораций,

Гомер, Овидий, Геродот, а летом

Родные и приятели: актрисы,

Писатели каких-то диссертаций,

Изгнанники, скитальцы и поэты.

 

Здесь, под ненастным небом Танаиса,

Сначала долго, нестерпимо долго

Терпел я недороды, но в награду

Однажды все рассады принялись, и...

Взошла любовь, Отчизна, чувство долга,

И, наконец, душа, которой рады.

 

Здесь, под бездонным небом Танаиса,

Перед собой я больше не виновен

В том, что люблю мышленье и свободу:

Вот дом, в котором я родился,

Вот кладбище, где буду похоронен, -

Всего минут пятнадцать ходу.

(В. Калашников)

 

***

Что толку от того, что мы сильнее?

Еще не устранились от игры

Деревья, пауки, стрекозы, змеи,

Кузнечики, собаки, комары,

 

Жуки, трава… Когда б себе позволил,

То так и продолжал бы без запинки,

Наверно, не назвав и сотой доли

Того, что и увидел вдоль тропинки.

 

Сейчас я и поднимусь по косогору

И задохнусь от запахов и гула,

И ничего о том, что здесь был город, -

Степь, словно рану, город затянула.

 

Пусть нас слышней и на земле, и в небе,

Но, как мы ни грохочем, через миг

Вновь слышатся сплошной широкий щебет

И копошенье шорохов живых.

 

Когда проходят юные народы,

Пустыни остаются за спиной.

Горит твоя великая природа,

Горит... неопалимой купиной.

(В. Калашников)

 

***

Радостны мы, танаиты. Праздничны наши одежды.

Радостны наши печали. Празднична наша тоска.

Тысячелетний некрополь наши венчает надежды.

Наши стопы омывает с мертвым названьем река.

 

Мы запрягаем в сандалии ветер степной Меотиды

и в пристяжные готовим ветер в своих головах.

Дождь и подземные воды наши питают клепсидры,

и родниковое время не иссякает в часах.

 

Радостны мы, танаиты, здесь, на античном погосте,

где безымянные кости склабятся лицам живым.

Будничны наши заботы, но, как и прежние гости,

мы бесконечно бессмертны до сентября.

И засим -

с листочком сухоньким в руке,

с талантом собственным на шее,

все радостней, все веселее –

к Реке! К возлюбленной Реке…

(Г. Жуков)

 

ХИЖИНА ПОД КАМЫШОВОЮ КРЫШЕЙ

1.

Мы шли по степи первозданной и дикой,

Хранящей следы промелькнувших династий,

И каждый бессмертник был нежной уликой,

Тебя каждый миг уличающей в счастье.

 

Мы были во власти того состоянья,

Столь полного светлой и радостной мукой,

Когда даже взгляд отвести - расставанье,

И руки разнять нам казалось разлукой.

 

Повсюду блестели склоненные спины

Студентов, пытавшихся в скудном наследстве

Веков

отыскать среди пепла и глины

Причины минувших печалей и бедствий.

 

Так было тепло и так пахло повсюду

Полынью, шалфеем, ночною фиалкой,

Что прошлых веков занесенную груду

Нам было не жалко.

 

Как много разбросано нами по тропам

Улыбок и милых твоих междометий.

Я руку тебе подавал из раскопа,

И ты к ней тянулась сквозь двадцать столетий.

 

Но день пролетел скакуном ошалелым,

И смолк наш палаточный лагерь охрипший,

И я занавешивал спальником белым

Вход в хижину под камышовою крышей.

 

И стало темно в этом доме без окон,

Лишь в своде чуть теплилась дырка сквозная.

“В таких жили скифы?”

“В них жили меоты”.

“А кто они были такие?”

“Не знаю”.

(В. Калашников)

 

***

ПРЕВРАЩЕНИЕ В АМФОРУ

Две стройных ноги обовью голубою туникой

и влажною глиной две стройных ноги обовью.

- Ты помнишь, как степь оплетает сосну повиликой?

Ты помнишь, скифянка?

- Я помню, гончар. Я терплю.

 

Две стройных руки возложи на высокие бедра,

я славное тело из глины родосской слеплю –

в нем можно стоять пред царями надменно и гордо!

- Ты знаешь, скифянка ?

- Я знаю, гончар. Я терплю.

 

Я глиною стан твой скую, а в высокое горло,

как мед драгоценный весеннее эхо волью,

и брошу зерно, чтобы эхо в тебе не прогоркло.

- Потерпишь, скифянка?

Ты терпишь, скифянка?

- ...терплю.

(Г. Жуков)

 

 

***

В осеннее утро нырну, как в холодную воду,

И буду глядеть, поднимаясь на гребень волны:

Багряным потоком, нащупавшим

брешь на свободу,

Течёт виноград через край танаисской стены.

Я сделаю шаг и,

как будто наткнувшись на камень,

На воздух наткнусь, что, как льдинка,

и хрупок, и чист.

У рва городского я трогаю воздух руками,

Который застывшей слезою накрыл Танаис.

(В. Калашников)

 

***

 

ПЕСНЯ

Не зови на Рождество в Орловку:

Там я от колоколов оглохну,

Хоть язык — ты молвишь — меди чуть касается,

Но ведь степь — до неба вся! — белым-гола...

На Дону — не надо бить в колокола!

На Дону — не надо бить в колокола!

Не зови, о Страсть,

на Троицу

в Недвиговку:

Коль вдохну тебя я там — так уж не выдохну,

И навеки

в дымных травах утону...

Ладана — не надо — на Дону!

Ладана — не надо — на Дону!

 

Вот такие на Дону дела:

На Дону — не надо бить в колокола!

Ладана — не надо — на Дону!

Почему?

А потому!

Да потому —

Хоть язык — литого неба — чуть касается —

Страстный лепет

медным ревом

отзывается...

То-то нас в столицах опасаются!

(А. Брунько)

 

***

ТАНАИС. НАДПИСЬ НА КАМНЕ

Войди в сей город, путник, без сомненья,

как в дом радушный друга своего.

Он не ушел. Он вышел на мгновенье –

на два тысячелетия всего…

(Г. Жуков)

 

 

Сцена восьмая. ЖИЗНЬ - ТЕАТР

 

***

Дождь ли проявится в небе вечернем,

Ночь ли приластится

неизреченным —

Все-то мне чудится дальнее эхо

Странного,

неразделенного смеха...

Все-то мне видится белая сцена:

Пьеса идет — актуальная очень,

Все в ней серьезно,

сверхважно,

сверхценно...

Но — что за дела?!— кто-то громко хохочет!

Ты глянь-ка: сидит возле самого края

Сцены —

Не тронутый мощным софитом —

Задницей крашеной пол протирая,—

Стрый паяц

в колпаке знаменитом!

Сидит— и до колик, несносный, хохочет,

Речь ли герой произносит — хохочет,

Слезы ль утраты актрисочка точит —

Неугомонный —

«обратно»

хохочет!

Зной ли, пурга, чья-то совесть, карьера,

Гневное око, лазурные очи...

Буйно —

при темном безмолвстве партера —

Старый паяц, как безумный, хохочет!

Нет бы ему — да вскочить-покривляться,

Хохму какую — как надо — «приправить».

...Всё-то торопятся, всё-то толпятся,

Всё-то стучат в мою пленную память...

 

Смерть ли, любовь... Зеленеют... Опали...

Грим ли смывая, парик ли напялив...

Все-то мне чудится дальнее эхо

Странного,

неразделённого смеха…

(А. Брунько)

 

 

СМАЛЬТА

                       Инге

Я приходил: они играли –

седой старик и девочка одна.

Из камешков веселых собирали

большую грусть.

На глади полотна

в багряной смальте суетился ветер,

летел трубач с гремучею трубой.

Все было весело...

И только я заметил большую грусть:

все это - не со мной.

Все не со мной –

натруженные пальцы,

сложившие тревожного коня,

и поклоненье камню,

и: - «Огня!»

Ну, просто так он попросил огня,

и девочка дала ему огня.

Художница художнику - огня,

помощница учителю - огня.

Ну, просто так встряхнула коробок

и бережно в ладонях протянула

огонь небесный, шалый огонек.

И что бы я потом ни говорил –

я встрепенулся,

я привстал со стула,

но прикурил. Всего лишь прикурил…

(Г. Жуков)

 

***

ФИГУРКИ

Дом художницы — словно музей беспорядка.

Не заманишь туда добродушных невежд.

Одержима она. Ей живется несладко.

Но она отказалась от сладких надежд.

 

Вот опять приютилась на кухне — и лепит.

Не из теста, конечно,— из глины сырой.

Все надежды мои — с каждым разом нелепей!

Ведь она одержима искусством, игрой!

 

Сколько раз перед ней на колени я падал!

То бутылку вина приносил, то букет.

Но томилась она и шептала: «Не надо...»

Лишь фигурки из глины рождались на свет.

 

Рядом с комьями глины копились окурки.

Знал я: клясться напрасно. Хоть голос сорви!

Мы вовек не изменимся, словно фигурки...

Две смешные фигурки несчастной любви.

(И. Бондаревский)

 

***

АНДРОМАХА

Для какой-то статьи, для примера

Перелистываю Гомера.

 

Вот в глазах копьеносца Приама,

Безнадежно покорных судьбе,

Отражается шествие к храму,

Но богиня не внемлет мольбе.

 

Вот Парис все решиться не может

Вслед за Гектором выйти к врагам,

Он все ладит и ладит поножи

К так заметно дрожащим ногам.

 

Вот прощаться идет Андромаха,

Слезы страха стирая с лица,

А ребенок пугается взмаха

Пышной гривы на шлеме отца.

 

И супругов смутил этот звонкий

Детский плач, и среди беготни

От нелепости страха ребенка,

Поглядев друг на друга, они

 

Улыбнулись. И боль этой пытки

Просочилась из небытия...

Испугавшийся этой улыбки,

Как ребенок, расплакался я.

 

Не людское мы племя, а волчье,

Сколько ж можно - война да война?

На куски, на обрубки и в клочья

Страны, судьбы, стихи, времена!

 

Андромаха! Тебе еще биться

Белой птицей на гребне стены,

И тебе будет вторить зегзица

Сквозь столетия крови и тьмы!

 

Андромаха! Твой стон еще длится!

Он идет от страны до страны,

Вдоль плетней - от станины к станице,

По полям - от войны до войны.

 

Илион разгромили, а толку?

Только горе, куда ни взгляни.

И, поставив Гомера на полку,

Я снимаю “Работы и дни».

(В. Калашников)

 

***

На площади людной

который уж год

Старуха слепая торговлю ведет,

И, видно, какой-то имеет навар,

Но странный она предлагает товар.

Лежат вперемешку в корзинке ее

Помятые маски и судеб рванье,

Засохшие розы - слова для любви,

Прошедшие даром минуты и дни,

Забытые сны о далеких краях

И много другого чудного хламья.

И так, день за днем

сонно тянутся дни.

Ну что за торговля - убытки одни!

Возьмешь на червонец -

запросит пятак,

А если ты беден - отдаст и за так...

Вот только к бродяге никто не идёт,

Ведь сколь ни подашь ему -

тут же пропьет.

Он дорого ценит лохмотья свои,

Никто не позарится, черт подери!

(В. Ершов)

 

***

СТИХИ О ШЕКСПИРЕ

I

К любому ремеслу нисходит благочинье,

лишь наше ремесло бродяжит по векам,

на шляпу нацепив перо павлинье,

цветы бумажные пришпилив к башмакам.

 

Ни пепелищ войны, ни очага чумного

мы не пропустим. Нам уверенность нужна,

что под луной ничто, ничто не ново

и что по кругу ходят времена.

 

И по орбитам движутся планеты.

И по ночам работает Шекспир —

он перекраивает старые сюжеты,

разношенные до последних дыр.

 

Сдувает с папок пыль и заново он судит,

выносит приговоры вновь и вновь,

и по иссохшим руслам старых судеб

пускает свежую, разгневанную кровь.

 

И от чернильных клякс манжеты он не чистит.

И он еще раз и еще раз — черт возьми!—

крупицы смысла ищет в тине истин,

отвергнутых и проклятых людьми.

(И. Бондаревский)

 

***

АКТРИСА КУКОЛЬНОГО ТЕАТРА

                                                           Женечке

Эта женщина странно красива и странно мила.

(Все смеешься ты, кукла! и как тебе не надоело?)

Эта женщина - душу им! - душу за роль отдала.

Верно, слепы они, а на ощупь - лишь тело и тело.

Все смеешься ты, кукла, не знаешь ты и не узнаешь,

что удачи актерской цена - вдохновенье и срам.

Что таланты - талоны в трамвае,

в скандальном трамвае -

чтоб пробиться, пробиться, пробиться, идут по рукам.

Я сказал этой женщине: - Знаешь, такие дела...

Ты поплачь и прости их,

как смех своей кукле простила.

Ты уж тем виновата, что в мир этот странный пришла –

за красивою ширмою тела - душою красива.

Я сказал ей: - Вот только проспись

или только напейся...

И ответила женщина: - Было всё - и ни шиша,

все хохочет заученно плоть, а за ширмой - душа...

(Ну, не плачешь, картонная дрянь!

так хотя бы не смейся!)

И в антракте в гримерке актриса смеялась устало,

а на сцене пустою перчаткой, слетевшей с руки,

нервно всхлипнула кукла, прикрытая ширмой от зала,

припадая к кулисе картонною тульей щеки.

(Г. Жуков)

 

***

НА МОТИВЫ АРТЮРА РЕМБО

Не верь, что творчеством к успеху не пробиться.

Кто бросил творчество — тот стал на путь измен.

Он — там, где ветер с крыш срывает черепицу

и осень слезы льет в проломы старых стен.

 

И нет в его душе ни чести, ни отваги.

Он каждым вечером бредет, унынья полн,

в трактир, где с девками торгуются бродяги

и сыплет искрами камин, как адский горн.

 

И нет в его глазах сиянья прежних истин.

И от возможности спасения души

отрекся он в тот день, когда мольберт и кисти

жиду-тряпичнику он отдал за гроши.

(И. Бондаревский)

 

УТРО. АННА

Закрыты окна - клапаны в органе

житейских отчуждений и любви.

Раздерганными зябкими смычками

топорщатся деревья из земли.

А в проводах причесанные птахи

от грустной «до» до звонкой птицы «си»,

но дремлют руки в кружеве рубахи,

как тьмы и света точные весы.

 

Маэстро спит - весь локоны и пряди.

Маэстро спит - и кто ж его осудит.

И город спит - скажите ж, Бога ради,

так кто же эту музыку разбудит?

Проснись же, Анна, утреннее имя,

не сотворить нам музыки простой!

И Анна - голенастая богиня –

вылавливает тапочки ногой.

 

И первый шаг, и первый жест, и звуки,

пока чуть слышно - шорох, свет и шелк...

Так подымает Анна руки,

и всплеск волос, и занавес – пошел!

(Г. Жуков)

 

***

СТИХИ О ШЕКСПИРЕ

2

Лишь дисгармонию улавливает лира.

Лишь непорядок душу увлечет.

Мне дела нет, что в жизни у Шекспира

есть дом свой, и жена, и деньги, и почет.

 

Ведь принц терзается совсем не ради власти.

Веронской девочке неведома корысть.

Нет, никому из них очей не застят

ни золотые блюда, ни ковры.

 

Мне дела нет, что сам Шекспир богат монетой

землицу прикупил, пристроил флигелек —

в то время как монах беседовал с Джульеттой

а Гамлет ввинчивал в Лаэрта свой клинок...

 

Покамест Лир шагал сквозь вьюгу и разруху…

Я знаю, выдуман несчастный этот Лир.

Но выдуман с душой! Не верю, что Шекспир

слепому королю не брат по духу!

 

Он призван к нищете. Иного не дано.

Я знаю, как горька никчемная победа.

Глядите, дурачье! Вот поле и зерно!

Вот баба и вино! Вот сон после обеда!

(И. Бондаревский)

 

***

ПИСЬМО МАРИНЕ ПАЛЕЙ

А я был в Крыму. Танаис потихоньку затих - я был там с актрисой в последнее из воскресений: зовут Маргарита (фамилия комкает стих), ну эта, что в “Зеркале” или в “Собаке на сене”. Раскопки и степь поменялись нарядом своим: степь желтая с красным, а камни вовсю зеленеют, полно запоздалых гостей, тут сентябрь, а им как будто начхать - пьют чаи, загорают, балдеют. Последние дни! Каждый хочет урвать хоть чуть-чуть, как будто зимой не налюбятся, не насмеются. Все женщины в просьбах, в глазах откровенная жуть

- за них я спокоен: они хоть добьют, но добьются. А я распеваю: увольте, увольте меня. Я все это помню! И еду к себе в мастерскую, подруга в Москве на гастролях, а я у огня сижу целый день в одиночестве и сочиняю. Вот вызов пришел - друг опять приглашает в Берлин - поеду зимою, а если Ростов не отпустит, то я не печалюсь особенно, Хоннекер с ним, - опять эмигрирую в Рим - там Вергилий, Саллюстий. Ну, что еще можно... у наших с тобою друзей пока все в порядке - решают стрекозьи проблемы. Обком с перепугу вернул самолеты в музей, ко мне же вернулись обычные мысли и темы. С утра - холодина, не выкупаться, не постирать, а днем в каждой щели торчит запах прели и гнили, дожди зачастили, и время уже разбирать тот домик, который весной для тебя сколотили.

(В. Калашников)

 

***

ВОСПОМИНАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Глаза закрою — низкий потолок,

Пространство, отведенное под сцену,

Немой рояль — от дров на волосок,

Окно на крышу — воздуха глоток,

Для зрителей скамейки по колено.

Реальный мир, предметная среда.

За стенами — деревья, ветер, звезды.

А я в «среду» вколачиваю гвозди.

И не было смешливей и серьезней,

И благодарней зрителя тогда.

 

Умри, актер! И будет жить любовь

В последнем подзабытом монологе.

Массовка хлещет клюквенную кровь,

Кассир жует картонную морковь,

Цветы летят и падают под ноги.

Живи, театр! Скоро я умру

На выдохе, на точке, на поклоне.

Опять по кругу грешников погонят.

Один хотел, другой сидел на троне,

А я любил красивую игру.

 

По-прежнему волнуюсь каждый раз.

Очнусь в ночи — пока еще не старый.

Кому смеяться выпадет из нас?

Эй, режиссер! Используя соблазн,

Поставим жизнь! Я напишу сценарий.

(А. Евтушенко)

 

 

Сцена девятая. ЛЮБОВЬ

 

НЕ О ЛЮБВИ

Слава Богу, у нас нет и не было речи

о любви — и без слов нам неплохо вдвоем.

Мы не то что молчим целый вечер,

а как будто на дне океана живем.

 

И не нужно ни истины нам, ни обмана.

Есть любовь. Но не будем о ней.

Слава Богу, живем, как на дне океана,

где сплетаются тени и тени теней.

(И. Бондаревский)

 

***

Проулками от Домского собора

Иду едва знакомою дорогой

Сквозь гул и шелест баховского бора.

Все это одному мне слишком много.

 

Весь этот город, распоровший небо,

Застыл под проливною черепицей

Как некая великая победа -

Он будит мысль и не дает забыться.

 

Но мне не разобрать, о чем кричат

Все эти лица, улицы и зданья -

Вновь пустота у некого плеча

Растет и принимает очертанья.

 

Я к ней привык – к печали еженочной,

Привык к молчанию и не держать под локоть,

Отсутствие твое настолько прочно,

Что я уже могу его потрогать.

 

Не стоило куда-то уезжать,

Укачивая память, словно зыбку,

Когда не город вижу, а опять

Скамью под липой и твою улыбку.

 

Побег мой провалился в самом главном,

Теперь я это ясно понимаю -

Отсутствие твое настолько явно,

Что я его невольно обнимаю.

 

Я знаю: жизнь - это целовать

Вот эти плечи, волосы, коленки...

И тротуаром узким, как кровать,

Идем мы: я - от края, ты - у стенки

(В. Калашников)

 

***

Безветрие. Еще не кончились чернила,

И можно начинать историю земель,

Где, августом жива, ты умирать учила.

Зима застукала, но я уже умел.

И вот — скандальный двор

И трудная задача —

Полгода пересечь к подъезду под углом.

Давно лежит снежок, давно дышу иначе,

Но медленно вхожу в пятиэтажный дом.

Нам некогда любить среди бетонной ночи,

Пять песен за глаза и губы напрокат.

Особо молодых я обижал нарочно,

Но ты меня простишь, коль буду виноват.

Сторонником зверей слыву в любое время

И в городской среде запутываю след.

Меня возьмут, когда мы оба не поверим

В безумную любовь, как в чей-то пьяный бред.

(А. Евтушенко)

 

***

Вот такие, деточка, дела,

Думы злые — над тюремной снедью:

Ты меня забыла — предала...

Что ж, и я предам тебя...

Бессмертью!

На века — во все колокола —

Я тебя, любимая, восславлю!—

Как богиню,

как княгиню Ярославну —

Ту, что — помнишь?— верила, ждала...

Вот такие, милочка, дела!

(А. Брунько)

 

***

КИБЕЛЛА И КЕНТАВР

Он заглянул в раскрытое окно.

Чадил ночник, в печи кора горела,

легко светилась женщина во сне,

и ровный свет задумчивого тела

мне заменял луну вполне.

 

Он долго ждал, он здесь стоял давно,

он заглянул в раскрытое окно.

 

Он так стоял: чуть подогнув колена,

вцепившись в покосившийся косяк.

И мощный круп мерцал сквозь полумрак

и на боках мерцала пена.

 

Я взглядом встретил долгий взгляд –

он так смотрел. Я не заметил, как

любимая, отбросив простыню,

неслышным шагом двинулась к огню

и поднесла к лицу его ночник:

- Ты здесь?

Он как-то весь поник,

и взгляд скользнул по девственной груди,

скользнул по бедрам, словно две ладони,

легко огладил узкую ступню

и, повинуясь властному огню,

в руке любимой - медленно угас…

 

Она сказала: - Полно, уходи.

В луче сверкнул багровый глаз.

И только мрак в распахнутом проеме...

 

Я спрашивал, и было мне в ответ –

треск ночника и клокотанье чая.

Она сидела, плечи обнимая,

не поднимая золотистых век.

- Его ты знаешь?

- Знаю и не знаю.

Он молод для меня, хоть очень стар...

- Как можешь ты? Ведь он Кентавр!

- Родной, и ты всего лишь человек,

но я люблю тебя, об этом забывая.

(Г. Жуков)

 

***

Мы бревна сгружали однажды

В одном заполярном порту,

И было мне тяжко до жажды,

До привкуса крови во рту.

 

И чтобы нести было легче,

Представил: несу я ее,

Она обняла мои плечи,

Лепечет про что-то свое.

 

И речи ее означали,

Что любит, что верит и ждет.

А издали громко кричали:

Куда ты пошел, идиот?

(В. Калашников)

 

***

КЕРМЕК

                                      Оленьке

Нет, никому тебя не уступлю!

«Кермек»— в устах твоих звучало, как «люблю»,

Как крик блаженной, нестерпимой боли,

«Кермек»— сказала ты,— перекати-поле

Перекати-поле — по станицам, городам...

Нет, никому тебя я не отдам!

Глаза закрою — чуть, слегка, едва:

Летит навстречу наглая трава —

Кермек!— что молния по небу шаровая,

Окрестность карим светом заливая,

Склубясь, как одуванчик, как змея...

Моя!

Моя

Моя!

Любимая! Колючий, жесткий шар —

В ночи — при трепетном мерцании Стожар —

Клубок отчаянной казачьей воли —

Пе-ре-ка-ти-поле...

Распяты двери: страшный звездный час...

Ну, поцелуй меня — один лишь только раз!

И — снова в путь... Что Вечность? Грешный миг?

Я это понял на губах твоих,

На яростных руках, в слезах сладчайшей соли —

Куда же ты, перекати-поле?

Сама себе закон — моя — моя — вовек!—

Перекати-поле...

Но я люблю тебя: я сам такой —

Кермек!

(А. Брунько)

 

***

Какими в тот год мы счастливыми были!

Друг друга любили, вернее, лепили

из света.

Такое забудешь едва ли.

Мы жили тогда в полутёмном подвале,

где в землю вгрызались заплаты-окошки,

в которых мелькали полоски рассветов,

колёса колясок, подошвы штиблетов,

колготки, штаны и бродячие кошки...

Все это скрипело, шуршало, визжало...

Да только счастливыми быть не мешало!

(Г. Булатов)

 

***

ПРИ СВЕТЕ ЛАМПОЧКИ

При свете лампочки на кухне стены кривы.

Я, впрочем, погружен в свои мечты.

И женское лицо бессмертной красоты

я различить хочу сквозь вспышки и наплывы.

 

И все же слышу я сквозь бред свой неземной,

как рядом в комнате в постели шевельнулась

живая женщина. Увы! Она проснулась

и, может быть, сейчас придет за мной.

 

И я тогда прочту ей строки эти

об идеале женской красоты...

Я жду ее. И пусть свои черты

узнает милая в ниспосланном портрете.

(И. Бондаревский)

 

***

Избрав меня источником всех бед,

Ты не учла извечные начала:

Тебе я часто заслоняю свет,

Но вспомни - этот свет не ты включала.

Все горе, и всю радость наших лет,

Которых утекло уже немало,

Какой-то странной волею судеб

Всегда из рук моих ты принимала.

Но я не бог, и я не гений злой,

Послушай, я скажу тебе на ушко:

Я - мальчик, я - рассыльный, столовой

Меж миром и тобой на побегушках.

(В. Калашников)

 

***

Где-то — в несбывшемся — скрипнет калитка,

Кто-то пройдет в золотистом дожде,

Вспыхнет улыбка,

Проснется молитва,

Счастье вернется...

Но где это? Где?

Будь она проклята,

бывшая

всуе,

Жизнь эта —

плесень,

неправда,

тоска!

Мне бы в последнем — с тобой — поцелуе

Сбыться — навеки, навек, на века...

Чтоб вопреки установленной власти

Смерти, разлуки, судьбы нежилой —

В дальней аллее

несбывшейся страсти

Длиться, сливаясь,—

скульптурой живой…

(А. Брунько)

 

***

ЭРАТО

Не путайте Эрота и Эрато:

лукавого затейливого брата,

и глупую, но честную сестру.

Не путайте Эрота и Эрато.

Не путайте великую игру

мечты своей с ничтожностью желанья

ей обладать.

Не сводничай, Эрот!

Пусть мимо эта женщина пройдет

в лучах светила, в охре светотени,

пусть лишь мелькнут колени, как форели,

пусть лишь качнутся тяжкие бутоны

исполненной желания груди.

Несносная Эрато, уходи!

Вослед тебе потянутся свирели,

затеплятся дрожащие фаготы,

туманные гитары задрожат...

И пусть дурак, мальчишка, хвостопад,

нам сводный твой подмигивает брат –

ты знай дорогу, что тебе дана:

вдоль длинного и низкого окна,

вдоль улицы.

Вот ты еще видна.

Вот я могу, на цыпочки привстав,

о, боже мой! - увидеть на мгновенье

шафранных складок легкое волненье.

Вот спутник твой, вцепившийся в рукав,

вновь оглянулся и глядит, глядит,

глядит назад в недоуменье…

(Г. Жуков)

 

***

Будешь долго возиться и долго не сможешь одеться,

А потом будешь спичками чиркать, и бронзовый кофе варить,

И, ещё не проснувшись, ещё не очнувшись от детства,

О несчастной судьбе и несчастной любви говорить.

А в окне будет долго ворочаться заспанный город,

Каблуками стучать, и скулить тормозами машин,

И, в холодный рассвет забираясь, как в поднятый ворот,

Провожать по домам воровато идущих мужчин.

(Г. Булатов)

 

***

ЖЕНСКОЕ ПЕНЬЕ

«Мне чудится огонь болезненного жара

В твоих романсах, вьющихся в ночи!

В твоих ладонях плачется гитара

больным ребенком! Лучше замолчи!

 

Твоя гитарная игра ломает рамки

моей игры любовной! Ты поешь

не так! И ты аккорды не берешь —

ты в струнах йодом смазываешь ранки!

 

Ты…» — я прошу ее. Но голос мой плывет

мимо нее — в окно — в ночное небо...

Хоть вызывай врача — она поет так нервно,

по лезвию, по лезвию поет!

(И. Бондаревский)

 

***

ТРОСТИНОЧКА

Тростиночка малая,

трепетный свет,

ты знаешь ли солнца кинжальную негу!

Я в землю врастаю –

ты тянешься к небу.

Тростиночка малая,

трепетный свет...

Я божье древко. Ты - пушинка с крыла.

Я в землю вонзился.

Ты в землю вошла.

Я выпустил корни, пока ты спала,

я выбросил крону, пока ты спала,

я влаги набрался по кромку ствола,

пушиночка шалая, пух из крыла...

Взошла ты - я всходы твои целовал,

куда же твой челн перелетный причалил?

Я кроной тяжелой тебя укрывал,

но тенью тяжелой тебя опечалил...

Очнулась - кромешная тень на планете,

просеянный дождь и провеянный ветер...

Смешная любовь и смешная семья –

ты лет одуванный, я - клекот копья.

(Г. Жуков)

 

***

Твоё платье на кресле –

как белая грустная птица,

что рвалась, трепетала,

тянулась, но не долетела,

не нашла, не спасла,

не прикрыла бесовского тела...

Твоё платье на кресле –

как белая грустная птица.

 

И звонок, как манок,

и твоя торопливая нежность,

и пустая, холодная,

тёмная наша квартира –

это всё из чужого,

враждебного, злобного мира...

И звонок, как манок,

и твоя торопливая нежность.

 

А потом я очнусь, испугаюсь...

Мой праведный Боже!

Если б наши пути не сошлись,

не скрестились дороги,

я, наверно бы, волком завыл

на фонарь однорогий!..

А потом я очнусь, испугаюсь...

Мой праведный Боже!

 

Ну зачем я тебе

со своими седыми стихами,

с неизбежной слезой

после каждого долгого вздоха?

Между нами такая лихая, глухая эпоха...

Ну зачем я тебе со своими

седыми стихами?

 

Твоё платье на кресле

на белую птицу похоже,

и звонок, как манок,

целый вечер звонит, не стихает.

А потом я очнусь, испугаюсь...

Мой праведный Боже!

Ну зачем я тебе

со своими седыми стихами?

(Г. Булатов)

 

***

ВЕЧЕРОМ

В вечернем тумане черта горизонта

на миг показалась тугой тетивой,

оттянутой скифскими пальцами солнца.

А ветер гудит над засохшей травой.

 

И осень близка. И мелькают зарницы.

И в речке листва проплывает, рябя.

И я понимаю: нам нужно проститься.

И я, чтоб не плакать, целую тебя.

 

Ты, словно тростинка, хрупка. Но не надо

дрожать. Я молюсь — так, чтоб ветер утих...

Обжег мои руки огонь листопада,

пылающий в пестрых одеждах твоих.

(И. Бондаревский)

 

***

Лепил тебя из глины и слезы.

Любил тебя. Наверное, впервые

любил, как лебедь линию гюрзы

за лебединый выгиб выи.

 

Любил тебя самой тебе назло,

вдыхал в тебя любовь свою и веру.

Но я лепил соборную химеру,

я оперял змеиное крыло.

 

Любовь моя, мой непосильный труд,

взгляни - ты эти губы целовала.

Вот след багровый сдвоенного жала.

Его другие губы не сотрут.

(Г. Жуков)

 

***

ВЛЕЧЕТ

Вот фонарь со столба сквозь окно твое льется,

легкий отблеск змеится на ножках стола.

Так легко мне с тобой! В сердце светлая легкость.

Будто легче, чем свет, стали наши тела.

 

Погляди, как во тьме растворяются стены!

Как прозрачен и призрачен снег простыней!

Нас влечет... Нас влечет по бескрайней Вселенной

через хвойное крошево звездных огней.

 

Нас влечет по морозной пустыне межзвездной...

И пускай на дежурстве мудрец звездочет

наше счастье отметит в графе «несерьезно»,

но пускай в примечаньях добавит: «влечет»!

 

И я знаю, что нужно с тобой на рассвете

расставаться! И глупый будильник давно

прозвенел! И нас трогает лапами ветер,

наглый утренний ветер, пролезший в окно!

 

И на улице воздух игольчато-синий...

Но всем телом своим, всей душой и судьбой

все клянусь: «Мне ни с кем в той межзвездной пустыне

так легко еще не было. Только с тобой».

(И. Бондаревский)

 

***

Ты мчишься — звездой-шалавой

С небесной ордой-оравой,

Ночную степь обнимая.

 

Я тебя понимаю...

 

Ты наглой и смуглой масти,

В глазах диктатура страсти.

Моя ты! Моя! Чужая!

Я тебя понимаю,

БЛАГОСЛОВЛЯЮ!

 

...Ты помнишь?—

Отбил я тебя в ту полночь —

Не у цыгана-вора,

Не у людского вздора,

Не у ситного хлеба,

НО —

у синего неба,

у золотого простора

У степного простора...

 

Ты слышишь эти шаги?

Беги — продолжайся!— беги.

 

В длинной тьме коридора —

Шаги.

Командора!

(А. Брунько)

 

***

ПРИКОСНОВЕНИЕ

Ты просишь рассказать, какая ты...

Такая ты...

такая ты... вестимо -

ты мне понятна, как движенье мима,

и - как движенье - непереводима.

Как вскрик ладоней

и как жест лица...

 

И вот еще - мучения творца –

с чем мне сравнить любимую?

С любимой?

 

Я слово, словно вещего птенца,

выкармливал полжизни с языка,

из клюва в клюв: такая ты, такая...

Дыханьем грел: такая ты, такая...

И лишь сегодня понял до конца –

тобой моя наполнилась рука –

вот жест всепонимания людского!

 

А слово... Что ж, изменчивое слово,

как птичий крик, вспорхнет и возвратится,

изменчивости детской потакая,

изменчивостью детскою губя.

И лишь прикосновенье будет длиться.

И только осязанье длится, длится.

Так слушай же: такая ты... такая...

О, слушай же, как я люблю тебя!

(Г. Жуков)

 

***

О Недвиговка!

...Помнишь? Нас ливень загнал в недостроенный дом

Помнишь?—

Пело, гремело над нами —

грудным, колокольным «крещендо»

Так чего ж я кричу, что тускла, моя жизнь и плачевна?

Мы с тобою обвенчаны

тем сумасшедшим дождем!

Помнишь?—

Радуга вспыхнула — в небе и в венах —

в грохочущей, пенной крови…

Что ж, как нищий,

скажи мне на милость —

прошу у судьбы подаянья?!

Вдохновенная радуга — это ли не достоянье?

О моя недвижимость! —

мгновенные губы твои…

(А. Брунько)

 

***

 

                          И. К.

В доме твоем,

что ни день — новоселье,

Гостья незваная здесь тишина.

Поодиночке и целой артелью,

Просто погреться,

иль выпить вина...

Всех, кому холодно и одиноко,

Или кому утешения нет

Утлая келья со сводчатым оком

Переносила в метельный рассвет.

В доме напротив окошки зевают,

Ночь отгорает, гостей торопя.

Слышишь...

там кто-то тебя вызывает,

И у ворот чьи-то кони храпят.

Длинным касанием

челку поправишь,

Станешь смеяться и петь невпопад.

Чью там судьбу

наугад открываешь,

Чьи там герольды устало трубят?

Стынет твой кофе,

сопит радиола,

В доме напротив, ах, чаша полна!

Бледной таблеткою валидола

Тает

под небом январским

луна.

(В. Ершов)

 

***

Клянусь —

Природе и Тетради:

Единого мгновенья ради Я тысячи смертей переживу —

Стерплю,

Я вздыблю весь Словарь —

весь!—

загоню, сгублю,

Я все кордоны перейду,

перебреду все реки,

Но — вымолвлю: «люблю»—

Навеки.

(А. Брунько)

 

***

РОМАНС ДЛЯ АННЫ

Звякнет узда, заартачится конь.

Вспыхнет зарница степного пожара.

Лязгнет кольцо. Покачнется огонь...

Анна

Звякнет узда, заартачится конь.

Вспыхнет зарница степного пожара.

Лязгнет кольцо. Покачнется огонь.

Всхлипнет младенец, да вздрогнет гитара.

Ах, догоняй, догоняй, догоняй...

Чья-то повозка в ночи запропала.

Что же ты, Анна, глядишь на меня?

Значит - не я... Что так смотришь, устало?

 

Что же ты, Анна - цыганская кровь! –

Плачешь с раскрытыми настежь глазами?

Стол собери, да вина приготовь:

Будем смеяться, и плакать над нами.

Боже мой, смейся! Я смех пригублю –

Горестный смех твой - единственный яд мой.

 

Плачь, боже мой! Я другую люблю,

Вечно, до смерти, всю смерть безвозвратно.

Боже мой, плачь - это я отворял

В ночь ворота и гремел на пороге.

Что-то искал, что давно потерял,

И не в конце, а в начале дороги.

 

Ну, догони, догони мой фургон.

Что же ты, Анна, так смотришь, ей-богу?

Вознегодуй на постылый закон

И разверни за оглобли дорогу.

 

Боже мой, смейся! - легла колея

Под колесо, так привычно и странно...

Пыль в полстепи - это, видимо, я.

Женщина плачет - то, видимо, Анна.

(Г. Жуков)

 

***

Не судорога тел, не наслажденье,

Не бегство — нет!—

в перины-облака —

Я верую: любовь — богослуженье —

Ныне, и присно, и во все века!

Я верую: ты шла сквозь дым и заметь —

Шла к алтарю — в пургу,

по декабрю,—

Чтоб я заплакал синими слезами

И вымолвил апрельское «люблю»...

И горевала гордая мадонна,

И стыл — в земной тоске — бессмертный лик,

Чтоб взмыл

над сказочною дельтой Дона

Твой благодарный,

Благодатный крик!

 

И сколько б ни было в судьбине —

Злого,

Какой бы визг да скрежет ни стерег — ,

Я верую — чудак или пророк,—

Любимая!

Меж нами было Слово,

И Слово

было

Бог…

(А. Брунько)

 

***

ПОРТРЕТ

Женщина писала мой портрет,

кисть щеку беспомощно ласкала,

словно не оттенок, а ответ

на сомненья женщина искала,

словно утешения ждала от меня,

застывшего в сторонке,

за свои негромкие дела,

кухонные распри и пелёнки.

 

Женщина писала мой портрет,

кисть щеки растерянно касалась,

что неправды нет и смерти нет,

в те минуты женщине казалось.

Мазать мир - особенный талант,

если умираешь на мольберте.

и смотрел на женщину Рембрандт

в неподкупной строгости бессмертья.

Сбросив груз пустых, бесплодных лет,

жить она задумала сначала.

Женщина писала мой портрет

И меня уже не замечала.

(Г. Булатов)

 

***

Любил он так, что мог наверняка

Всю жизнь отдать служенью чепухе:

Разглядывать на небе облака,

Разглаживать морщинки на руке.

Как милость, ожидать любой приказ,

Как богомаз, хранить в воображенье

Иконопись ее зеленых глаз,

Божественную грацию движений.

О, сколько унижений он познал!

И чувства накопил в себе так много!

Когда его однажды повстречал –

Я почему-то уступил дорогу.

 

Она ему служила идеалом,

А у меня спала под одеялом.

(В. Калашников)

 

 

 

Сцена десятая. ДЕТСТВО

 

ИЗ ДЕТСТВА

Над стадионом сумерки и снег,

Вершины елей недоступны взору,

И чертит веткой быстрые узоры

На тусклом насте легкий человек.

Снег заметает линии судьбы,

Рисунок лиц и очертанья слова,

Но черная фигурка чертит снова,

Не прекращая с январем борьбы.

Себя узнаю — отзовется смех,

Всплывет из-под сознания наружу.

Я пережил жару, дожди и стужу

И помню всё, и понимаю всех.

И этот снег, что долетел сквозь пласт

Минувшего, сквозь сумерки и лица,

До самой смерти, верно, будет длиться,

А после смерти обретет страницы,

Что кем-то будут прочтены, бог даст.

(А. Евтушенко)

 

***

УРОКИ

Мне детство вспомнилось. Со мной был пес блохастый.

Я уводил его куда-нибудь в сады —

и там учил служить. Но Боже мой, как часто

он отвлекался ради ерунды!

 

Он прерывал занятья слишком скоро

и носом ковырял в траве, в пыли,

принюхивался к всевозможным норам,

приглядывался к трещинам земли.

 

Я ничего не мог внушить дворняге.

Пес только злился. И его душе

важней, чем диверсант, сидящий в камыше,

был сам камыш, разросшийся в овраге.

 

В конце концов я проиграл тот спор.

Но я не смог нарушить нашей дружбы.

И по примеру пса мне стало не до службы,

так отвлекаться я привык с тех давних пор!

 

Собратьев узнаю по их походке зрячей,

по легкому наклону головы

и по беспечной чуткости собачьей

к мышиным норам, к запахам травы!

(И. Бондаревский)

 

***

Мне опять приснилось детство,

ну а в детстве том

леса близкое соседство

вынянчило дом.

Словно с детского рисунка –

ставни до земли,

опираясь на сосульки,

как на костыли,

с веком атомным не в ногу,

прямо через снег,

он хромает понемногу

в двадцать первый век.

На ходу горбушку хлеба

бережно жуёт

и, как поле или небо,

нас переживёт.

(Г. Булатов)

 

***

ВСПОМНИ

Если жизнь зачеркнуть и начать ее снова,

то начни не с нуля, а с простора земного.

 

И, в степи где-нибудь кончив глупое бегство,

снова вспомни простые премудрости детства.

 

И, вдыхая покой, что разлит над равниной,

камышовые стены обмазывай глиной.

Настоящий свой дом строй своими руками,

а в углах положи придорожные камни.

(И. Бондаревский)

 

***

Маршрут случайного троллейбуса —

Разгадка жизненного ребуса.

По улицам в морозной темени.

Ползет моя машина времени.

Вновь ситуации пиковые,

Пивные вновь да пирожковые

И дом, что рядом с остановкою,

Не вспомнит мальчика неловкого.

В подъезде вычурном, на лестнице

Кивну привычно

давней сверстнице

И не останусь без внимания

Ее сомнительной компании.

Прости... прости...

пластинка вертится...

И нету лампочки на лестнице,

И дверь тяжелую заветную

Я отопру монеткой медною.

По коридору коммунальному

Найду свою квартирку дальнюю

Там, где среди хламья соседского

Стоит еще кроватка детская,

А на стене два полушария

Вот Гибралтар, а вот Австралия

И все опять на свете поровну

Иди на все четыре стороны.

А за стеной пластинка бесится,

Что не был я в пути и месяца

И бредит двор Эдитой Пьехою

И мы еще не переехали.

(В. Ершов)

 

 

 

Сцена одиннадцатая. К Богу. Пророчества

 

Почему-то теперь вечера

Так протяжно, так ярко сгорают,

Что мне кажется - это игра

В то, что кто-то из нас умирает.

 

Я с друзьями смотрю на закат

С небольшого моста, и у многих

Я ловлю этот пристальный взгляд,

Полный скрытой тоски и тревоги.

 

Вся долина предчувствий полна,

И все ерики, рощи, селенья

Вновь под вечер накрыла волна

Непонятного оцепененья.

 

“Это чушь”, - сам себе я твержу,

Но опять на друзей и на реки

Я спокойно и долго гляжу,

Словно силясь запомнить навеки.

(В. Калашников)

 

***

Не бойся отворить заветную калитку,

Не бойся сотворить запретную молитву —

Ты возвратился вновь в заглохший этот сад —

Вернулся, как письмо, пришедшее назад.

 

Остался позади твой путь: асфальт ли, шлак...

Ты отыскал свой флаг

средь скуки, лжи и благ?

Узрел Господень знак среди вранья и выгод

Среди кухонных благ — обрел покой и выход?

 

Ты осознал свой крах?

Так не страшись отныне —

Открыто прославлять запретные святыни!—

Вне скуки, болтовни, проклятий и наград —

Как этот древний сад,

Как этот древний сад…

(А. Брунько)

 

***

Прислушаюсь...

дождь...

докурю сигарету.

Кончается век и кончается лето.

Одно лишь спасает —

стяжательство строк,

А все остальное — не впрок.

Как пауза между ударами сердца

Вся жизнь пролетит —

не успеешь вглядеться.

Пусть жил как попало,

дымил натощак,

Но все остальное — не в такт.

Влюбиться бы в женщину

с профилем нервным,

Пусть я у нее ни последний,

ни первый,

Торчать под окном,

хоть за ворот течет,

А все остальное — не в счет,

А все остальное

Никчемно и странно,

Любовь моя,

девочка за фортепьяно.

В гостиной с окном

в уходящие дни.

Там нет ни друзей,

ни врагов,

ни родни.

(В. Ершов)

 

***

Сегодня так часто срываются звезды,

Что даже о космос нельзя опереться,

Там будто бы чиркают спичкой нервозно,

А спичка не может никак разгореться.

 

И полночи этой ничто не осветит,

Ничто не рассеет во мне раздраженья,

Никто на вопросы мои не ответит,

И нет утешенья.

 

Во мне все противится жить по указке

Провидцев, сколь добрых, настолько лукавых,

Душа не поверит в наивные сказки,

Что в детях она повторится и в травах.

 

И в мире прекраснейшем, но жутковатом,

Где может последним стать каждый твой выдох,

Она не живет - ожидает расплаты,

И нужно ей не утешенье, а - выход.

 

Но кто мне подскажет, куда мне бежать

От жизни, от жил, разрываемых кровью,

От жженья, которого мне не унять

Ни счастьем, ни славой, ни женской любовью.

 

Ведь я уже связан, уже погружен

В сумятицу судеб. Меня научили,

Как рушить и строить, как лезть на рожон,

И я забываюсь, и радуюсь силе.

Лишь ночью, мучительной и сокровенной,

Я вижу, сколь призрачна эта свобода,

И горестно плачу над жизнью мгновенной,

Hесущейся, словно звезда с небосвода.

 

Сейчас промелькнет! Я сейчас загадаю,

Ведь должен хотя бы однажды успеть я...

Сверкнула! И снова я не успеваю

Сказать это длинное слово: бессмертье!

(В. Калашников)

 

***

Мой сон, как рваный шапито

Взлетает.

О ком-то старое пальто

Вздыхает.

Мои беседки и дворы

Пустеют.

Стать стариком для детворы

Успею ль?

Язык пернатых и зверья

Утерян -

Нет птице дела до меня,

И зверю.

Выигрывать сто раз подряд

Не дело -

Видать, игральный автомат

Заело.

Запеть бы птахой, да нельзя –

Не место.

По ком-то снова голосят

Оркестры.

Как быть, скажите, брат и друг,

Учитель?

Да вы охрипли на ветру! Молчите...

(В. Ершов)

 

***

ГОТИКА

Предместье Сен-Дени. Булыжный двор.

Средневековье пялится в упор

Из каждого окна и подворотни.

Настало время делать чудеса, —

Соскучились по храму небеса.

Мозг сиротлив, но разум изворотлив.

Достиг аббат. Настойчивый старик.

В божественное мыслию проник

Сугериус, велеречивый регент.

Да будет непоколебима власть,

Благословенна ненависть н страсть

Творца, когда он наудачу бредит!

Романский стиль. Голодная судьба.

Ворочает каменья голытьба

И медленно, но верно верит в Бога.

Не утомляйте сердце пустяком,

Здесь ангелы летают высоко,

А мы ступени рубим понемногу.

(А. Евтушенко)

 

***

ЧЕЛОВЕЧЕСТВО

Сиротливо живет человечество

на своей планете родной.

 

Так похожи народы

на детей, оставленных без присмотра!

 

Я думал о Боге —

и привиделись толпы народов,

то играющие, то ссорящиеся

вокруг рассохшегося креста.

 

Привиделся старый крест,

сделавший свое дело...

 

Его обреченные брусья

на веки вечные

облеплены розами и жасмином.

(И. Бондаревский)

 

***

                                     Л. Б.

Мне вспомнился Владимирский собор —

Там, в Киеве...

Зачем? Скажи на милость...

Кадил дьячок, пел в полумраке хор,

И до сих пор мне странно — до сих пор

Перед распятьем женщина молилась,

Она была красива, молода,

И на дворе сиял июльский полдень.

Какая ж вдохновенная беда,

Как беспощадная орда,

Внезапно загнала ее сюда —

В сей бесполезный храм господень?

Нет-нет, мы не поймем —

Ни я, ни ты —

О чем она? За что она в ответе?

Зачем ей слезы и любовь —

Все эти

скорбящей богородицы черты?

Зачем дрожит — стыдливо и убого —

Свеча, зажженная ее рукой,—

В такие времена?

Сегодня?

В век такой?!

Пусть это объяснит тебе другой:

Я в небесах не вижу Бога.

(А. Брунько)

 

***

АТЕИЗМ

Крест-накрест досками забита дверь церквушки.

Я знаю — Бога нет. Нет места для тоски.

Но что же есть? Вот всяческой петрушки ростки.

А вот над речкою мостки.

 

Вот во поле невзрослые березки.

Нет, сердце атеизма не мертво.

Я знаю — Бога нет. Но там, где нет Его,—

я знаю,— не должны висеть крест-накрест доски.

(И. Бондаревский)

 

***

Из Василия Александрийского

Я бродил среди диких скал,

Вдалеке от любимых рож,

Я не то что от них устал,

Просто слишком на них похож.

 

И глядел на морской прибой,

И молился за них за всех –

Я беседовал сам с собой,

Обращаясь куда-то вверх.

 

Но в счастливой своей тоске

Hе один я бродил, о нет!

За спиною в морском песке

Различал я легчайший след.

 

И на каждый ответ немой,

Говоря и ступая в такт,

Собеседник незримый мой

Улыбался: все так, все так.

 

И упала завеса чар,

И раздался беззвучный гром,

Только истины теплый шар

Окружал нас со всех сторон.

 

Но недолог был мой улов.

Мир ворвался одним броском.

Лишь одна полоса следов

За спиною в песке морском.

 

Лишь громадины черных скал,

Лишь накаты седых валов,

Только мира немой оскал

И одна полоса следов.

 

Безутешен был мой упрек:

Тот, кто должен быть всех нежней,

Почему же ты так жесток

В миг, когда ты всего нужней?

 

Если все разлетелось в прах,

Если сердца разрушен дом,

И один лишь кромешный страх

В мире странном и нежилом,

 

О, верни нас в свои сады!

И услышал я в облаках:

“Тише, это мои следы.

Я несу тебя на руках».

(В. Калашников)

 

***

НОЧНОЙ ДОЖДИК

Он в окнах звенел в темпе легкого бега.

Так мог бы на флейте играть перед сном

бедняк музыкант, не нашедший ночлега

в столетье чужом, в городке неродном.

 

Он мог бы прилечь без хлопот под забором,

но начал играть — для себя, о себе,

чтоб взвился мотив над когтистым собором,

с карнизов сгоняя ручных голубей!

 

Но, впрочем, откуда такие миражи?

Я взрослый — зачем вспоминать ерунду

про флейты и свечи, плюмажи, корсажи?

Ни бога нет в небе, ни черта в аду.

 

А только и есть одиночество в доме,

когда не до сна — и за окнами тьма

становится с каждой минутой весомей,

и давит на стекла, и сводит с ума.

 

Лил дождик ночной — словно это на флейте,

но лучше бы это — гвоздем по стеклу!

Тогда было б легче не думать о смерти,

не думать, не слушать, не падать во мглу.

(И. Бондаревский)

 

***

В инее, н инее, и инее

Степь— напролет наяву!

— Как тебя, чудо, по имени?

— Знаю, да не назову!

 

Душный, кромешный —

Вчера еще —

Будто на тысячу лет —

Помнишь?

Дымился туманище...

 

Вот — посмотри — его след!—

 

В белом — вся степь — чудо-инее,

Сказочная благодать!

 

...Господи, научи меня

Что-нибудь понимать…

(А. Брунько)

 

***

ПЕРЕД ГРОЗОЙ

Надвигалась гроза. День был жаркий и ветреный.

Гром ударил степной.

И тогда над дорогой, как облак серебряный,

пыль взвилась предо мной.

 

И вздохнула земля, и приблизилось марево,

как замедленный взрыв.

И я понял, кто прибыл со мной разговаривать,

кто услышал призыв.

 

Стало страшно: а что, если спрашивать нечего?

Но в кипящей пыли

засверкали зарницы наития вещего —

и на помощь пришли.

(И. Бондаревский)

 

***

О БЕССМЕРТИИ

Из праха в прах —

сей путь не повторить!

Гончар небесный начинает обжиг

Жаль, что меня

он повторить не сможет,

Когда опять задумает лепить.

(В. Ершов)

 

***

Щемящим осязанием живу.

Я осязаю синюю траву,

надлом полета ласточки литой,

цвет воздуха, когда цветут левкои,

и вкус любви...

Я каждою чертой,

изгибом кожи чую, как слепой.

Пугливый дождь крадется по руке –

я осязаю влажный смех в ладони.

Когда же лжец ладонь мою заломит,

я осязаю бурю вдалеке.

(Г. Жуков)

 

***

ВОРОН

Я ночью был вороном-вестником, спутником Аполлона.

Но я говорил не о числах разумного бытия,

не о духе музыки, не о гибели Илиона,

а я говорил о деньгах, о подыскиваньи жилья...

Меня молодая женщина слушала удивленно:

я — ворон, зачем же боги вещают через меня

о том же, о чем над улицей вопит любая ворона?

(И. Бондаревский)

 

***

Запомни наперед,

подъемлющий копье:

Смертельна песнь копья,

безумна жажда цели.

Здесь столько лет вражда

вострила острие,

Что даже промах твой —

и тот смертелен!

(В. Ершов)

 

***

ТЕНЬ

Наверно — быть. Но можно и не быть.

От этих мыслей будешь волком выть.

Дай Бог, чтоб и тебе во тьме промозглой

тень неотмщенная напомнила при встрече,

что одинаково постыдны чет и нечет

на арифмометре торгующего мозга.

(И. Бондаревский)

 

ЧЕТВЕРТОЕ ОКО

1

Мы вернемся однажды под закрытые веки.

Мы однажды - единожды - глаз не откроем

и останемся там, за сомкнутыми крепко очами.

И останутся здесь в осторожном молчании

пара квелых бутонов, томительный запах аптеки,

односложные вздохи и скорбные люди.

Мы припомним Ничто.

Мы, конечно же, Что-то забудем.

Мы вернемся однажды в глухую пору до рожденья,

до дождя и до света, до снега, до слез, до ненастья.

До всего, что назвал я единожды - счастье.

Нас не станет, и это случится однажды...

Посмотри, мое сердце, какие великие горы,

приглядись, мое сердце, какие великие снеги,

изумись, мое сердце, какие великие реки

обречённо сползают в долины с покатых вершин.

Но уйдем мы с томительным привкусом жажды.

Нас не станет, и это случится однажды,

и прикроется веком зеница души.

 

Мое тайное око,

четвертое око,

незримое око…

 

Я забыл вам сказать, что четыре мне глаза даны.

Смотрит вверх теменной - нет ли в тучах войны.

А глаза исподлобья глядят: то светло, то жестоко.

А зеница души на прохожих глядит одиноко

и призывно мерцает, как шепот среди тишины.

(Г. Жуков)

 

***

ПРЕДСКАЗАНИЕ

«Я просыпаюсь в крестьянской избе,

в русской деревне под городом Курском:

пол земляной, деревянная кружка...

Можешь такое представить себе?».

Чистый южанин, насквозь горожанин,

первый драчун в парниковом дворе,

сжатом сараями и гаражами;

там, где не редкость дожди в январе,

вчас, когда дом коммунальный утихнет,

робко включу абажурный рассвет

и нацарапаю четверостишье...

Всё так и будет спустя десять лет!

(Г. Булатов)

 

***

ПРОРОЧЕСТВО

Склонясь

над безымянною криницей,

Оберегая каждый колосок,

Грядущий век

ремеслам поклонится,

От гибели своей на волосок.

(В. Ершов)

 

***

ПРОРОК

Век за веком шагает пророк

по землям Отечества.

 

Век за веком он людям твердит

о мире и братстве.

 

Век за веком он слышит в ответ:

«Ты пришел слишком рано!»

(И. Бондаревский)

 

 

 

Сцена двенадцатая. Улыбки

 

НЕДОРАЗУМЕНИЕ

Слегка хватив для храбрости винца,

решил поэт глаголом жечь сердца.

Зажёг глагол доверчивый поэт,

а никого поблизости и нет.

Поэту гаркнул ворон в поле голом:

«Пошел ты на фиг со своим глаголом!»

(Г. Булатов)

 

***

На меня вонючка села,

Повоняла - улетела.

Что мне делать - я не знаю.

Вот сижу теперь – воняю.

 

***

В ГОСТЯХ У МЭТРА

В углу сидело кресло, а диван

Полулежал, откинувшись на стену,

И, образуя стройную систему,

Стояли книги всех времен и стран.

 

Закатный луч по комнате плясал,

Тревожа зеркала и позолоту,

Рабочий стол, казалось, сам писал –

Весь вид его изображал работу.

 

Курила сигарета в хрустале

Задумчиво, не стряхивая пепел,

А на стене старинный пистолет

Куда-то за диван устало метил.

 

Все вздрогнуло и изменило лик,

Дыханье замерло у кондиционера,

И отлетела пыль от старых книг,

Когда навстречу мне из-за портьеры

 

Вошел роскошный бархатный халат,

Рукав тянувший для рукопожатья:

“Я вас прочел. Недурно. Очень рад...”

И слез восторга не сумел сдержать я.

 

***

ЗЕМЛЯКАМ

Я с вами спокойно расстался,

Поскольку такой вы народ,

Что я среди вас выделялся,

Всегда выделялся (как пот).

 

Мне лучше пожить где-то с краю

От вашей безмерной красы,

Поймите, я всех отпускаю,

Я вас отпустил (как усы).

 

Но чтобы от чувств не взорваться

Без южных стаканов и губ,

Мне надобно к вам вырываться,

И я вырываюсь (как зуб).

 

Своей шевелюрой большою

Спешу к вам на шеи упасть.

Лечу к вам с открытой душою,

Душою открытой (как пасть).

 

***

Что мне сказать поколению,

попавшему в некий компьютерный

и акустический плен?

Что мне сказать поколению,

которое уже никогда без запинки

не сможет прочесть слово “челн”?

Что мне сказать поколению,

для которого в слове “Рэмбо” -

только одно ударение?

Что мне сказать поколению,

не знающему ни одного

моего стихотворения?!

(В. Калашников)

 

*********************************************************************************

 

Основатели. В. Калашников, Г. Жуков, И. Бондаревский.

Основатели. В. Калашников, Г. Жуков, И. Бондаревский.

Танаиты

В Танаисе

Заозерная школа

Заозёрная школа

Заозерная школа

 

Георгий Булатов

Георгий Булатов

Александр Брунько

Александр Брунько

Владимир Ершов

Владимир Ершов

Виталий Калашников

Виталий Калашников

Игорь Бондаревский

Игорь Бондаревский

Геннадий Жуков

Геннадий Жуков

Алексей Евтушенко

Алексей Евтушенко

Танаиты

Танаиты

Танаис

Танаис

 

 

Было интересно? Скажите спасибо, нажав на кнопку "Поделиться" и расскажите друзьям:

Количество просмотров: 509



Вход на сайт

Случайное фото

Начать худеть

7 уроков стройности
от Людмилы Симиненко

Получите бесплатный курс на свой e-mail